Венгрия между двумя войнами. 1919-1944
Венгрия и вторая мировая война
Начало Продолжение

А. И. Пушкаш. Соучастие Венгрии в нападении на СССР

Особый интерес представляет обсуждение венгерским правительством вопроса об объявлении войны США. Оно началось по инициативе Бардоши 11 декабря 1941 года, т. е. в тот же день, когда Гитлер объявил войну Соединенным Штатам и спустя четыре дня после нападения Японии на американскую военную базу Пёрл-Харбор. Венгерский премьер-министр предложил сразу же принять [299] решение об объявлении войны, но до получения рекомендаций Берлина официально заявить лишь «о солидарности со странами оси». После кратких дебатов было принято предложенное Бардоши коммюнике о «солидарности с осью» и прекращении дипломатических отношений с США. Хорти, которому тотчас же доложили об этом решении, одобрил его{707}.

В тот же день оно было вручено американскому посланнику в Будапеште. Однако ночью Стояи сообщил из Берлина, что Румыния и Болгария заявили о состоянии войны с США. А на утро к Бардоши явились посланники стран оси и выразили пожелания своих правительств, чтобы и Венгрия «поступила так же». Поняв, что он проявил «излишнюю предосторожность», венгерский премьер-министр пригласил к себе американского посланника и заявил ему, что вчерашнее заявление следует считать объявлением войны США. Одновременно по его указанию венгерское телеграфное агентство распространило следующее коммюнике: «Венгерское королевское правительство на основе тройственного пакта, заключенного 27 сентября 1940 года, а также на основе присоединения Венгрии к этому пакту 20 ноября 1940 года и в духе солидарности, заявленной 11 декабря сего года, считает войну между Соединенными Штатами Америки, с одной стороны, и Германской империей, Италией и Японией, с другой, распространившейся и на Венгрию». А на следующий день премьер-министр поручил венгерскому посланнику в Швеции опровергнуть заявление агентства Рейтер, в котором говорилось, что он, Бардоши, 11 декабря уверял американского посланника в Будапеште в «вынужденном» принятии решения о разрыве дипломатических отношений с США{708}.

5 января 1942 года в Будапешт прибыл Риббентроп. Любопытно, что венгерская печать получила указание «приветствовать его приезд», но о переговорах с ним было разрешено сообщить только 8 января{709}. Это объяснялось тем, что хортистские правители сначала хотели узнать размеры новых требований Германии. «Высокий гость» не заставил их долго ждать. Уже при первой встрече с Бардоши он заговорил о том, что «Россия оказалась очень сильным противником, располагающим большими [300] резервами». Разумеется, поспешил он добавить, наступлению вермахта помешала «небывало холодная зима», но зато летом начнется большое наступление против русских, а это потребует значительных сил и средств. Покончив с изложением перспектив, Риббентроп передал следующее требование Гитлера: Венгрия должна провести «стопроцентную тотальную» мобилизацию своих ресурсов и предоставить их в распоряжение Германии для «летнего похода на восток»{710}.

Четыре дня продолжались эти переговоры. Риббентроп дал понять, что размеры территориальных уступок хортистам в Трансильвании будут зависеть от масштабов поддержки, которую они окажут Германии. Обращая их внимание на пример Румынии в этом отношении, он вновь и вновь требовал увеличения поставок в Германию и отправки на фронт «всех имеющихся венгерских вооруженных сил»{711}.

Венгерский премьер-министр счел необходимым изложить Риббентропу свои опасения относительно того, что вывод всех войск из Дунайского бассейна может «нарушить порядок» внутри страны, после чего заявил, что хортистское правительство положительно относится к пожеланиям Гитлера. Этот ответ был вполне в духе политики венгерских фашистских правителей, сочетавшей активное участие в войне на стороне гитлеровской Германии с содержанием в стране крупных вооруженных сил, специально предназначенных для защиты хортистского режима от «внутренней угрозы». Во время встречи Хорти вручил Риббентропу письмо для передачи Гитлеру. В нем регент просил поручить Венгрии роль жандарма на Балканах на тот случай, если бы народы балканских стран «открыто стали бы на сторону большевизма». Обращая внимание Гитлера на наличие подобной угрозы, он писал, что в этом случае «Венгрия осталась бы единственной силой для поддержания порядка». Считая поэтому нецелесообразным отправлять все венгерские войска на Восточный фронт, регент тем не менее заявлял, что Венгрия «с воодушевлением примет участие в весеннем наступлении»{712}.

Следует подчеркнуть, что Хорти добивался лишь своего рода «скидки», но отнюдь не намеревался вообще уклониться [301] от отправки дополнительных войск против СССР. Напротив, выступая 18 января в Клуже, Бардоши заявил: «Мы участвуем в трудной борьбе и нужно вложить в нее все силы... Нам нужно брать на себя обязательства, и мы возьмем их»{713}.

Кстати, узнав об этом заявлении, Э. Байчи-Жилински немедленно послал Бардоши письмо с протестом против обещаний новых военных сил «для уже проигранного немецкого дела».

Тем не менее 20 января, через несколько дней после отъезда Риббентропа, в Будапешт по поручению Гитлера прибыл генерал Кейтель. По поводу его визита в Венгрию итальянское телеграфное агентство весьма туманно заявило, что «Венгрия получит возможность укрепить солидарность с Италией и Германией». Венгерской печати цензура дала строгое указание сообщить только о его посещении кладбища героев и возложении венка{714}. Действительная же цель визита Кейтеля состояла в том, чтобы от слов перейти к делу. Он намерен был точно определить для Венгрии количество дивизий, которые она пошлет на фронт.

В первый же день Кейтель заявил Бардоши, что «очень рад» решению венгерского правительства принять участие в новом наступлении на Восточном фронте. Подчеркнув, что от Риббентропа ему известно о намерении Венгрии отдать в распоряжение Германии не всю свою армию, а лишь часть ее{715}, он при переговорах с венгерским военным министром и начальником Генштаба проявил сговорчивость и потребовал направить к весне на фронт «всего-навсего» пятнадцать венгерских дивизий, в том числе две горные и одну кавалерийскую бригады, бронетанковую и десять других дивизий для «несения оккупационной службы».

Начался торг. Венгерский военный министр и начальник Генштаба начали с согласия на три дивизии, потом «высокие договаривающиеся стороны» сделали взаимные уступки и, наконец, помирились на 10 дивизиях, в том числе одной бронетанковой. 21 января еще одну попытку «на всякий случай» уменьшить эту цифру предпринял Бардоши{716}, но безуспешно, после чего правительство, а также регент полностью одобрили соглашение между [302] венгерским и германским командованием. Выступая 30 января перед депутатами парламента от правительственной партии, премьер-министр заявил, что «Венгрия готова с полной силой принять участие в войне на стороне стран оси»{717}.

Несмотря на крупные неудачи германской армии на Восточном фронте, в конце 1941 года Хорти решил продолжать прогитлеровскую политику в надежде на то, что Германии все-таки удастся выиграть войну, но в то же время предпринять определенные шаги на случай ее проигрыша. Поскольку он допускал поражение Гитлера лишь в результате участия Англии и США в войне против стран оси, то и пришел к выводу, что его спасителями как от Красной Армии, так и от коммунистов внутри Венгрии могут стать в «трудный момент» лишь Лондон и Вашингтон. Поэтому, не расставаясь с надеждой на то, что военная фортуна вновь улыбнется Гитлеру, и продолжая выполнять все его приказы, Хорти одновременно начал готовить почву для привлечения благосклонного внимания к себе со стороны британских и американских правящих кругов.

План заключался в замене премьер-министра Бардоши более умеренным, не скомпрометированным перед западными участниками антигитлеровской коалиции. Момент, избранный Хорти для этого шага, был весьма удачным, так как сам Бардоши именно в это время выступил за реорганизацию правительства. Правда, он имел в виду совсем другие перемены, предусматривавшие отстранение от министерских постов Керестеш-Фишера, Банфи, Варга и некоторых других, обвиняя их в том, что они «не полностью» поддерживали политику подчинения Венгрии германскому фашизму. Заявив, что правительство сможет «гармонично работать» только после такой реорганизации, премьер-министр представил ее проект на утверждение Хорти. Когда же регент потребовал оставить Банфи и Варгу на постах министров сельского хозяйства и промышленности, Бардоши заявил об ухудшении состояния здоровья и подал в отставку, которая и была принята 9 марта 1942 года.

Отставка Л. Бардоши ни в коей мере не означала победу той части хортистов, которые с опаской относились к [303] его откровенно прогитлеровскому курсу, поскольку подобная политика проводилась правительством и в дальнейшем. Сущность этого события состояла в том, что Хорти использовал определенные разногласия в среде своих приверженцев для отстранения премьер-министра, которого он считал непригодным сочетать выполнение приказов Берлина с попытками восстановить сожженные мосты между Будапештом, с одной стороны, и Лондоном и Вашингтоном — с другой. Эта задача была поручена новому премьер-министру Миклошу Каллаи, слывшему в узком кругу венгерских правителей «хитрым, лавирующим политиком»{718}.

М. Каллаи был как раз такой фигурой, которая, как полагал Хорти, устраивала Англию и США и в то же время не могла вызвать возражений в Берлине. Новый премьер-министр подходил для предназначенной ему роли не только потому, что до своего назначения премьер-министром в течение нескольких лет не играл активной роли в политической жизни страны. Главным его достоинством было то, что он неоднократно заявлял о своей ненависти к Советскому Союзу и называл антисоветскую войну «общим делом венгерской нации и всей Европы» и поэтому вполне устраивал берлинских хозяев. Тем более что начал он свою деятельность на посту премьер-министра с разрыва дипломатических отношений со всеми государствами, заявившими о состоянии войны с Германией, Италией и Японией{719}.

Назначение М. Каллаи премьер-министром сначала было встречено с откровенной враждебностью прямой гитлеровской агентурой в правительстве — Ремени-Шнеллером, Балинтом Хоманом и др. Последний, например, открыто заявил самому Миклошу Каллаи, что считает «политическим несчастьем» его согласие занять этот пост, ибо оно грозит «поворотом влево», в «сторону либерализма» и «менее дружественной» позиции по отношению к странам оси{720}.

Однако новый глава правительства успокоил прогитлеровцев, сделав 10 марта заявление о своей будущей внешней политике. 19 марта в своей первой речи в парламенте новый премьер-министр сказал, что основой внешней политики Венгрии является «верность и стойкость [304] на стороне наших великих союзников и друзей-держав оси, когда они, а вместе с ними и мы, вступаем в бой за более справедливый порядок в мире, за новую Европу... Таким образом, не может быть изменения внешнеполитического курса Венгрии, поскольку это уже больше, чем политика, это — объективная действительность, выражающаяся в духовной и геополитической общности»{721}.

Кроме того, с целью развеять сомнение насчет его будущей политики, Каллаи вызвал в Будапешт посланника Стояи и попросил его разъяснить руководителям нацистской Германии, что «всегда был правым» и что, дав согласие занять пост премьер-министра, он уже одним этим доказал свою приверженность прогерманской ориентации Венгрии. Одновременно Стояи было поручено передать гитлеровскому правительству, что Каллаи был бы счастлив посетить Германию{722}.

Все это привело к тому, что фашисты окончательно признали М. Каллаи «своим». Немецкий посланник в Будапеште доносил в Берлин, что хотя для нового венгерского премьер-министра «национал-социализм — идея чуждая», но «он будет продолжать внешнюю политику своего предшественника». В другом донесении от 2 июня 1942 года подчеркивалось, что главнейшей своей задачей Каллаи считает поддержку Германии «в борьбе против большевизма, и поэтому нет причин сомневаться в его лояльности к немцам»{723}.

В начале июня Каллаи получил счастливую возможность посетить Гитлера в его ставке. Как гласит подробная запись этой беседы, сделанная венгерским премьер-министром, он прежде всего заверил фюрера в том, что взятые хортистским правительством обязательства об активном участии «в военном походе на восток будут выполнены во всех отношениях». Гитлер выразил свое удовлетворение таким заявлением, тем более что 2-я венгерская армия тогда уже находилась в пути на фронт. Он, как говорил Каллаи по возвращении в Будапешт, объявил хортистскому премьер-министру, что предполагает «одержать победу над Советским Союзом в 1942 году»{724} и в связи с этим настолько расщедрился, что разрешил «награждать землей» венгерских солдат, отличившихся на Восточном фронте{725}. [305]

М. Каллаи, как и его предшественники на посту премьер-министра, считал главной своей внешнеполитической целью дальнейшие территориальные захваты. В частности, он был весьма озабочен тем, чтобы не только удержать уже аннексированную северную часть Трансильвании, но и заполучить также южную. Поскольку и то, и другое являлось предметом все более острого конфликта между Венгрией и Румынией, то становилось очевидным, что война между ними была неизбежной. Такой вывод содержался в письме Хорти, переданном Гитлеру венгерским премьер-министром во время этого визита{726}. Подобную точку зрения высказал фюреру и сам Каллаи. Его вполне удовлетворил ответ Гитлера, гласивший, что не следует допускать дальнейшее обострение венгеро-румынских отношений до окончания «большой войны», но что после ее завершения он «даст свободу развитию событий» в этом конфликте, т. е. не будет возражать против решения спора при помощи оружия. Весьма обрадованный Каллаи рассыпался в благодарностях и воинственно добавил: «Только просим, чтобы вы, ваше превосходительство, и бог оставались нейтральными в этой борьбе, а остальное мы берем на себя»{727}.

На самом же деле Гитлер продолжал играть на противоречиях между венгерским и румынским правительствами, используя их для укрепления собственного господства в обеих странах. То и дело создавались германо-итальянские комиссии для расследования взаимных жалоб венгерского и румынского правительств, причем главное обвинение, которое хортисты выдвигали против Румынии, состояло в том, что последняя ослабила «внутренний фронт против большевизма»{728}. Одна такая комиссия во главе с германским и итальянским чрезвычайными посланниками Хенке и Руджиери «рассматривала» факты реквизиций, которые румынские фашисты проводили у венгров в южной части Трансильвании, а хортисты у румын в северной, в результате чего происходило массовое бегство населения с обеих этих территорий. Комиссия ограничилась лишь регистрацией таких фактов, хотя провела летом 1942 года в обеих частях Трансильвании почти два месяца{729}. Кроме того, там же существовали итало-германские военные комиссии по охране порядка, [306] которые прямо вмешивались в действия местных властей.

Что же касается обещаний, то Гитлер давал их и венгерским, и румынским фашистам, причем последние пользовались большей его благосклонностью, чем хортисты. Как свидетельствовал позднее переводчик фюрера, Антонеску был «одним из ближайших к Гитлеру лиц и находился с ним даже в более близких отношениях, чем Муссолини. Он был единственным иностранцем, к которому Гитлер обращался за военными советами, находясь в затруднительном положении... Антонеску, подобно Гитлеру, произносил пространные речи, начиная обычно с создания Румынии, и все, что он говорил, связывалось каким-то образом с ненавистными ему венграми и с проблемой возвращения Трансильвании. Эта ненависть к Венгрии также делала его по духу близким Гитлеру, ибо фюрер презирал мадьяр». Наконец, если в беседе с венгерским премьер-министром Гитлер не возражал против развязывания венгеро-румынского военного конфликта в дальнейшем, то о том же он еще раньше говорил Антонеску{730}.

В упомянутой выше беседе Каллаи коснулся и внутренней политики Венгрии, заверив Гитлера, что не только продолжает линию своих предшественников, но и еще энергичнее борется с антифашистами. Пока Гитлер любезно беседовал с Каллаи, германский Генштаб потребовал от генерала Вереша, сопровождавшего в этой поездке венгерского премьер-министра, дополнительно направить на Восточный фронт две дивизии. «Сюрприз» гостям преподнес и Риббентроп. Он заявил Каллаи, что «обстоятельства требуют» увеличить на территории Венгрии число вербуемых в войска СС с 20 до 30 тыс. Каллаи дал и на это согласие{731}. По возвращении в Будапешт он выступил с отчетом о поездке перед руководством правительственной партии, а также в комиссиях по иностранным делам обеих палат парламента.

Кроме того, документальные данные свидетельствуют о том, что венгерская промышленность и сельское хозяйство полностью обслуживали Германию. Еще в июне 1941 года между Венгрией и Германией был заключен договор, предусматривавший постройку Дунайского авиационного [307] завода и производство самолетов на сумму 1 млрд. пенге по так называемому плану Мессершмитта, причем расходы по этому соглашению целиком брала на себя венгерская сторона{732}.

В результате постоянного нажима из Берлина фактическая стоимость продукции по этой программе достигла в 1943 году 1,5 млрд. пенге и львиная доля ее была отправлена в Германию. Всего же было выпущено 640 истребителей, 273 бомбардировщика и 156 транспортных и других самолетов. В июле 1943 года договор был расширен и стоимость авиационных поставок из Венгрии в Германию увеличилась до 1178 млн. пенге{733}.

Кроме того, венгерский экспорт различных военных материалов для германской армии уже к апрелю 1942 года составил 425,8 млн. пенге. В 1942 году венгерское правительство заявило, что готово вывозить в Германию на протяжении 45 лет по 1 млн. т бокситов в год. В дальнейшем это обязательство был увеличено в два раза{734}. Всего за время войны Венгрия поставила германской военной промышленности более 4,5 млн. т этого ценнейшего сырья{735}.

Под немецкий контроль перешли и богатейшие венгерские марганцевые рудники. В 1943 году добыча этого вида сырья, также почти целиком отправляемого в Германию, была увеличена более чем в два раза по сравнению с 1938 годом и составила 102 711 т{736}. 23 апреля 1942 года хортисты подписали в Берлине секретный протокол, согласно которому они затем вывезли в Германию 50 тыс. ц магнезита, а также ежегодно поставляли 20 тыс. гектолитров вина германской армии на Восточном фронте. В то же время при определении товарообмена все просьбы венгерской стороны, в частности, о поставках в Венгрию каменного угля, были отклонены, но зато увеличены контингенты второстепенных товаров, не имевших рынка сбыта ни в Германии, ни в Венгрии{737}.

Непрерывно возрастал вывоз продуктов сельского хозяйства. Еще в декабре 1941 года Бардоши дал Риббентропу обещание еще больше сократить снабжение населения. Только в 1941–1942 годах было отправлено в Германию 10 млн. ц пшеницы, 483 тыс. свиней, 190 тыс. ц [308] жиров, 230 тыс. ц муки и большое количество другого продовольствия{738}.

8 дальнейшем эти поставки все более возрастали, причем они производились в кредит, а по существу бесплатно. Об их размерах можно судить хотя бы по тому, что так называемые венгерские активы в торговых отношениях с Германией увеличились за год, с марта 1942 года до апреля 1943 года, с 300 млн. немецких марок до 1121 млн. марок{739}. При этом надо учесть, что цены на венгерские товары, вывозившиеся в Германию, были повышены с июня 1941 года лишь на 17%, в то время как на германские товары, отправляемые в Венгрию, — на 90%.

9 сентября 1942 года венгерское правительство утвердило очередной секретный германо-венгерский договор о поставках в Германию 220 тыс. ц бобовых, 2 млн. ц кормов, 30 тыс. ц сала и животных жиров, 115тыс.ц битой птицы, 206 тыс. голов крупного рогатого скота, свиней и овец, 1 млн. банок консервированного мяса, а также 140 тыс. гектолитров вина. Кроме того, германские фирмы должны были получать 60 тыс. ц древесного угля в год и большое количество другого сырья{740}. Этим же протоколом подтверждалось, что и в будущем 60% продуктов сельского хозяйства Бачки будет вывозиться в Германию и 40% — в Италию. Хортисты были весьма довольны тем, что при ограблении Бачки хоть кое-что досталось и на их долю, в том числе 80 тыс. ц конопли{741}.

Кроме подобных годовых соглашений, заключались разовые договоры. Например, один из них касался поставки германской армии 88 200 т венгерских нефтепродуктов, 129 тыс. т бензина, в том числе 6 тыс. т авиационного, и т. д. Гитлеровское правительство постоянно требовало увеличить вывоз венгерских бокситов и марганцевой руды не только за счет расширения добычи, но и посредством сокращения потребления внутри страны. Что же касается германских поставок, то они неизменно уменьшались. В частности, было отказано в снабжении медью, понолом, инсулином, формальдегидом. Общий экспорт сырья в Венгрию был сокращен на 20 млн. марок, поставки железа — на треть{742}.

Вся продукция металлургической промышленности направлялась на военные нужды. Машиностроительные [309] заводы были почти полностью переключены на производство оружия, боеприпасов, механизированных средств передвижения для армии. Предприятия Манфреда Вейса, Данувия, МАВАГ, заводы охотничьего снаряжения и оружейный, а также предприятия «Акционерного общества оружия и машин» и государственный завод в Диошдьере производили винтовки, автоматы, минометы, артиллерийские орудия. Минометы изготовлялись также на заводе по производству стальных изделий и на вагоностроительном заводе в Дьере. К весне 1943 года, кроме того, выпускалось ежедневно 1540 тыс. патронов и 42 тыс. артиллерийских снарядов{743}.

Приведенные примеры не оставляют сомнения в том, что значительная часть экономических ресурсов и производительных сил Венгрии была поставлена хортистами на службу планам германского фашизма. Как докладывал Берлину в 1943 году немецкий посланник в Будапеште Ягов, 60% венгерской военной промышленности работало на гитлеровскую Германию{744}.

Пропаганда, которую вели в венгерской армии хортисты, строилась в основном на тезисе о том, что союз с Германией явился большой политической удачей, ибо он позволил Венгрии «приобрести» Закарпатскую Украину, южную часть Словакии, север Трансильвании и Югославскую Бачку. Хортисты уверяли солдат, что Венгрия ведет антисоветскую войну лишь как союзница Германии, а также с целью отблагодарить Гитлера за вышеуказанные «приобретения» и удержать их «на вечные времена». Наконец, усиленно подчеркивалось, что венгерские войска посылаются на оккупированную территорию «временно» и исключительно «для охраны порядка в тылу»{745}.

Ненависть к большевизму хортистская пропаганда пыталась разжечь с помощью воспитания солдат в националистическом, агрессивном, антисоветском духе. Носителем этих настроений была значительная часть офицерства. А о том, что они собой представляли, можно судить по заявлениям некоторых хортистских офицеров, сделанным в письмах и в беседах с солдатами.

Вот одно из них: «Скоро война окончится, и Венгрия [310] будет такой, как во время короля Матяша: страной трех морей — Черного, Средиземного и Адриатического». И другое: «Для Венгрии настало время действовать. Венгерский королевский хонвед снова занял место в строю, чтобы участвовать в крестовом походе против большевиков...» О том же говорил начальник венгерского Генштаба Сомбатхеи, обращаясь к солдатам, отправляемым на фронт: «Пришло время, когда культурная Европа решила уничтожить большевизм...» Наряду со всем этим хортистское командование с целью материально заинтересовать солдат обещало им премии. Так, в 37-м пехотном полку 13-й дивизии было объявлено, что хонвед, подбивший советский танк, получит 30 га земли на Украине. В 54-м пехотном полку 7-й дивизии сулили за захват пленного выдавать тысячу папирос. Но ни в том, ни в другом случае охотников заслужить эти «премии» не оказалось{746}.

Что касается использования венгерских войск, то часть из них была брошена на передовую линию фронта, а «охранным частям» пришлось вести напряженные бои с партизанами, особенно в Брянских лесах.

У венгерских солдат вызывал недовольство и даже озлобление также тот факт, что командование стремилось скрыть от населения Венгрии правду об их положении на фронте и с этой целью усиливало военную цензуру. 4 апреля 1942 года командующий венгерской группой войск на Восточном фронте издал приказ, предписывавший уничтожать не проверенную цензурой корреспонденцию ввиду того, что на территорию страны прибывало большое количество солдатских писем «нежелательного» содержания. «Образцовым» в этом отношении оказался командир взвода лейтенант Месарош, который порвал письмо солдата Йожефа Беликаша, сообщавшего домой, что страдает от морозов. В приказе № 28 от 16 января 1942 года командир 3-го батальона 51-го пехотного полка пригрозил привлекать к ответственности офицеров в случае передачи солдатам писем, «не прошедших проверку»{747}

Ко всему этому нужно добавить, что венгерские войска несли тяжелые потери с самого начала боев с Красной Армией и партизанами. Только за период с 15 октября 1941 года до середины августа 1942 года они [311] составляли 31 818 человек. В этих сражениях 102 и 109-я венгерские дивизии лишились до 80% личного состава, а 108-я была фактически уничтожена. Явившись в новом составе на фронт в сентябре 1942 года, последняя менее чем за четыре месяца потеряла еще около 3 тыс. убитыми и не менее 3 тыс. ранеными, бросила на поле боя пять танков, две бронемашины, шесть орудий, большое количество пулеметов, винтовок и боеприпасов{748}.

2-я венгерская армия в составе девяти дивизий и танковой бригады, выведенная в апреле — июле 1942 года на советско-германский фронт и находившаяся в подчинении командующего немецкой группы армий барона Вейхса{749}, еще до выхода на Дон понесла большие потери. В июне под Тимом и около Дударека, в августе — сентябре под Коротояком и Сторожевым, в районах Урыва и Александровки ее 6,7,9,20-я и другие дивизии лишились до 50% своего состава{750}. Например, 20-я пехотная дивизия только за один день в боях с частями Красной Армии потеряла 1400 человек убитыми{751}.

Такая же судьба постигла 13-ю дивизию, которой командовал Йожеф Грашши, учинивший кровавую расправу в районе Нови Сад в январе 1942 года. Заверив Хорти, что дивизия отправляется на Восточный фронт «добровольно», он вскоре после прибытия на территорию СССР бросил против партизан 31-й полк, который тогда же был полностью уничтожен. 7-й полк этой же дивизии в боях с Красной Армией в августе и сентябре потерял более половины состава. Еще больше жертв понес 37-й полк, в отдельных ротах которого осталось по нескольку человек. Тогда же потеряла более 700 человек убитыми и ранеными 1 -я будапештская мотобригада{752}.

В найденном на правом берегу Дона в районе Сторожевого дневнике ефрейтора 3-го батальона 1-й венгерской мотобригады Иштвана Балога оказалась следующая запись от 16 августа 1942 года: «Грустное воскресенье. Многие венгерские товарищи поливают своей кровью русскую землю. Убитые покрывают землю. Не успеваем отвозить раненых». Этот дневник, начатый в Будапеште 18 июня, ярко показывает, как менялось настроение и у тех солдат, которые были обмануты пропагандой и надеялись на победу германского оружия. [312]

Первая запись в нем гласила: «Уезжаем с грустью, но с уверенностью в грядущей победе». 1 июля: «Везде видны остовы разбитых немецких машин. Не покидает ли немцев военное счастье? Верим богу, что оно останется с ними и с нами, несмотря на отдельные поражения». 17 августа: «Теперь только бог нам может помочь». 19 августа: «Не дождемся улучшения положения. Хорошо бьют русские снайперы. Стоит только показаться, как они тебя продырявят. Обычно смертельно». 20 августа, после боя, «в котором земля содрогалась от разрывов бомб и снарядов», Иштван Балог записывал: «Не покидай меня, Пресвятая богородица!» 21 августа: «Подсчитываем потери роты: 20 убитых, 94 раненых, трое пропали без вести. Настроение подавленное. Все друзья ранены...» За 20 дней до гибели, 1 сентября 1942 года, Иштван Балог писал: «Вижу нашу судьбу: мало шансов на возвращение домой. Поскорее бы окончилась война, иначе мы все погибнем. Половина уже погибла...»{753}

Гнетущее впечатление производили на солдат огромные потери от огня советской артиллерии. Например, танковый полк, входивший в состав 2-й венгерской армии и насчитывавший 160 танков, в 10-дневных боях под Урывом и Коротояком потерял 138 из них{754}.

Моральное состояние венгерских солдат ухудшилось и из-за плохого питания. Их возмущало то обстоятельство, что немецкие части снабжались несравненно лучше. 27 июня 1942 года начальник Генштаба венгерской армии констатировал: «Часто имеют место сильные столкновения, что не способствует добрым отношениям между союзниками». О «нежелательных трениях» между немецкими властями и командованием венгерских частей говорилось незадолго до этого и в секретном приказе хортистского командования. Командиры дивизии и полков пытались пресечь эти противоречия угрозами. В одном из приказов по 46-му пехотному полку в июне 1942 года говорилось: «За выражение недовольства питанием виновные будут наказаны. Но все должны знать, что больше 120 г мяса и 150 г хлеба все равно никто не получит»{755}.

Сокрушительные удары по хортистским войскам наносили и части Красной Армии, и партизанские отряды. Против последних были дополнительно брошены весной [313] и летом 1942 года войска 2-й венгерской армии. Это лишь увеличило потери оккупантов. Только при разгроме венгерского гарнизона в с. Шиловка партизаны уничтожили 150 солдат и взяли в плен 41. В сражении с партизанами у дер. Коломино венгерские части потеряли только убитыми свыше 200, а в уличных боях за Хиней — более 100 солдат и офицеров{756}.

Фронт, а также «партизанский театр» боевых действий страшили не только венгерских солдат, но и высших офицеров хортистской армии, что находило отражение в приказах командования. Так, в директиве, изданной Генштабом в апреле 1942 года, говорилось: «Борьба против Советов близко познакомила нас с особым и безжалостным средством борьбы: партизанским движением. Удивительными являются проявленные русскими при этой форме борьбы фанатизм, презрение к смерти и выносливость, с которыми мы столкнулись. Потрясающи те огромные масштабы, в которых русские применяют этот способ. Развивающееся на все большей территории партизанское движение уже принимает формы народного движения»{757}.

Что касается венгерских солдат, то покидать фронт их заставлял не только страх. Многие из них не хотели воевать за интересы германских союзников. О подобных настроениях солдат прямо говорилось весной 1942 года в приказе командира 3-го батальона 47-го пехотного полка майора Карменди. А командир 44-го полка подполковник Пулис тогда же писал в донесении, что во время боя с партизанами венгерские артиллеристы спрятали снаряды от орудий. Наконец, генерал Йожеф Хеслени в одном из своих приказов вынужден был констатировать, что венгерские солдаты «бросают оружие или продают его русским вместе с боеприпасами, чтобы, не имея оружия, не воевать»{758}.

Начало Продолжение