Венгрия между двумя войнами. 1919-1944
Первая мировая война
АВСТРО-ВЕНГРИЯ В ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЕ.
Венгрия и Первая мировая война ГРАФ ТИСА И УЛЬТИМАТУМ

АВСТРО-ВЕНГРИЯ В ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЕ.

   

© Т.М. Исламов

 

Опубликовано в "Новая и новейшая история" No. 5/2001
(http://www.ibmh.msk.su/vivovoco/VV/PAPERS/HISTORY/IMPERIA.HTM)


ww1
КРАХ ИМПЕРИИ

"Первая мировая война - источник катастроф XX века".

 Голо Манн

АВСТРО-СЕРБСКИЙ КОНФЛИКТ И АВСТРО-РУССКИЕ ОТНОШЕНИЯ

Конфликт между Австро-Венгрией и Сербией из-за убийства сербским террористом 28 июня 1914 г. эрцгерцога Франца Фердинанда и его супруги вышел за локально-региональные рамки вследствие вмешательства России, что и вызвало цепную реакцию интервенций - Германии, Франции, Англии и других стран. Так начиналось первое в истории человечества всеобщее побоище, получившее название первой мировой войны.

цц1

Сербско-австро-венгерский конфликт, ставший увертюрой мирового пожара, не был случайным обострением отношений двух стран в результате сараевского покушения. Вооруженный конфликт между соседями надвигался последовательно и неуклонно. Пожар мог вспыхнуть, по крайней мере, трижды на протяжении четырех предшествовавших 1-ому августу лет: в 1908-1909 гг., во время боснийского кризиса; в ходе Первой Балканской войны в 1912 г.; в 1913 г., во Вторую Балканскую войну, когда армия Сербии неудержимо рвалась к адриатическому побережью Албании, чего Монархия не желала и не могла допустить никак. Постепенно, начиная с 1908 г., если не с 1906 г., когда империя, наложив вето на ввоз скота из Сербии, спровоцировала так называемую свиную войну, обстановка накалялась неуклонно.

Перед самой войной, в конце января 1914 г., еще до Сараево, Россия заключила формальный союз с Сербией, полагая тем самым, что укрепляет русские позиции на Балканах. На самом деле русско-сербское соглашение о военно-политическом сотрудничестве крайне обострило обстановку в Юго-Восточной Европе. Вена и Будапешт расценили его как шаг к окружению Австро-Венгрии. В Петербург приехали сербский премьер Никола Пашич и наследник Александр. Визит нарочито был обставлен с большой помпой: пышные приемы, встречи на высочайшем уровне, балы, охоты, молебны... Все было бы ничего, если бы демонстрация дружбы Петербурга и Белграда, явно адресованная Вене, не сопровождалась обещанием царя оказать Сербии "всемерную военную помощь" и даже любую "поддержку, которая ей понадобится". Гости, в свою очередь, взяли на себя обязательство координировать свои военные планы с русским генштабом.

В марте-мае прошло конкретное согласование предстоящих операций против Австро-Венгрии. Такое же согласование будущих военных действий имело место и с Черногорией. Спустя полгода царское правительство, не завершив программу подготовки к войне, бросилось на защиту своего сербско-православного протеже, зная заранее, что Германия не допустит разгрома русскими своей союзницы Австрии. Итак, Россия "вступилась" за Сербию, формально и фактически. Если сбросить это со счета, то со стороны России остается один единственный побудительный мотив к участию в этой войне - голый империалистический интерес. Сюда, разумеется, включаются и ее обязательства перед западными союзниками. Но эти последние едва ли поддаются квалификации как "национальный интерес".

Так называемые союзнические обязательства никогда не становятся casus belli немедленно, автоматически. Обычно этому предшествуют серьезные размышления, обстоятельный анализ шансов, переговоры, наконец. Италия и Румыния, исходя из собственных интересов, вообще отказались от своих договорных обязательств перед Центральными державами, выступив на стороне Антанты, и выторговали у нее солидное вознаграждение. Если бы так же пеклись о национальных интересах России царские министры и генералы во главе с самим помазанником...

В первые же дни войны в связи с вторжением русских войск в Галицию устами великого князя Николая Николаевича Россия во всеуслышание предъявила притязания на австро-венгерские территории. Но это был скорее рассчитанный на публику пропагандистский жест, сделанный после того, как остановить войну уже не было никакой возможности и практически потеряли силу все казавшиеся нерушимыми обязательства, прочно связывавшие трех держав-участниц бесконечных разделов Польши, начиная с 1772 г.

Манифест главнокомандующего Николая Николаевича звучал торжественно, патетично и... архаично:

"Достояние Владимира святого, земля Ярослава Осмомысла и князей Даниила и Романа, сбросив иго, да водрузит стяг единой, неразделимой и великой России. Да свершиться... дело великих собирателей земли Русской. Да поможет Господь завершить дело Великого князя Ивана Калиты".

Так или иначе "собственный интерес", трезвый расчет и рациональный подход были более очевидны в действиях Англии и Франции, имевших все основания добиваться сокрушения германского соперника, чем в политике российского самодержавия, импульсивной, иррациональной, нерасчетливой и не до конца продуманной в том, что касается перспектив и последствий большой войны для России в целом, царского режима в частности. Придерживаясь тезиса о защите младшего славянского брата, мы должны прийти к неисторическому, абсурдному даже выводу о зависимости великой державы от капризов малой страны. Проще говоря, признаться в том, что Россию в войну вовлекла Сербия, что, конечно же, не выдерживает критики при рассмотрении всех причинно-следственных связей июльского кризиса в комплексе, даже с учетом теснейшего сближения России с обоими славянскими государствами западных Балкан. Напомним некоторые факты, непосредственно предшествовавшие Сараевскому кризису.

Австро-Венгрия сделала все, чтобы обострить обстановку. В силу ряда причин, в том числе и внутриполитических, начиная с 1908 г. Монархия вела на Балканах экспансионистскую, империалистическую политику. Но нельзя пренебрегать действиями и другой стороны. В 1908-1914 гг. Сербия постоянно провоцировала своего северного соседа. Судебные процессы, проведенные самими сербскими властями над участниками покушения уже в ходе войны (Салоникский процесс 1917 г.), а также фактическое принятие правительством Сербии большинства условий ультиматума, за исключением одного пункта, подтверждают причастность к террористическому акту легальных и полулегальных сербских организаций и терпимое, по меньшей мере, отношение к их деятельности официального Белграда. Однако установить прямое участие сербских властей в подготовке и осуществлении теракта австро-венгерскому руководству так и не удалось, несмотря на все его усилия *. Но отсутствие доказательств не смутило венских ястребов.

* Специальный представитель Австро-Венгрии, посланный в Сербию собрать доказательства, бывший прокурор советник Фридрих Вичер, телеграфно доносил в Вену: "Доказать и даже подозревать сербское правительство в том, что оно было осведомлено о покушении, либо участвовало в его осуществлении, подготовке и в предоставлении оружия, невозможно". Однако далее со ссылкой на показания обвиняемых в телеграмме указывалось: решение о покушении было принято в Белграде, что в подготовке его участвовали государственные чиновники, а бомбы были получены в Крагуеваце из арсенала сербской армии. По австрийцу не удалось точно установить, было ли получено оружие непосредственно перед покушением.

В исторической литературе, в особенности советско-русской, постоянно говорится об агрессивных замыслах начальника генерального штаба Австро-Венгрии генерала Конрада фон Хетцендорфа по отношению к Сербии, но почти никогда о подобных же намерениях со стороны Сербии. То, что сумасбродные идеи Конрада о превентивном ударе по Сербии и Италии неизменно отклонялись министром иностранных дел графом Л. Берхтольдом, эрцгерцогом и самим императором, обходится молчанием. Одним из немногих, кто внес ясность в вопрос, был Ю.А. Писарев, искренно любивший сербов и других югославян, его нельзя подозревать в антисербских настроениях. Касаясь положения на Балканах после Бухарестского мира 1913 г., он прямо указывает, что "военные круги Сербии призывали к походу на Австро-Венгрию" *.

* Писарев Ю.А. Великие державы и Балканы накануне первой мировой войны. М., 1985. с. 177.

Из этого не следует, что автор пытается обелить поведение Монархии во время июльского 1914 г. кризиса, презреть ее долю тяжелой ответственности за развязывание войны. Сербия, безусловно, представляла определенную угрозу Австро-Венгрии, ее территориальной целостности и сохранности. Однако ее правители, как полагает известная американская исследовательница Барбара Джелавич, "переоценили сербскую угрозу своей внешней и внутренней безопасности".

К тому же в австрийских верхах почти всеобщим было убеждение, что и внутреннюю югославянскую проблему Монархии без устранения внешней угрозы, исходящей от Сербии и Черногории, не решить. Австрийский премьер граф Карл Штюргк был убежден, что связь между славянами Монархии и славянами зарубежья может быть разорвана только войной. В Вене же власть имущие решили, что война является единственным средством спасения Австрии.

В превентивной войне против Сербии правящие круги империи видели единственную защиту от подрывной деятельности ее агентов в Боснии и Герцеговине. Линейный образ мышления великодержавного высокомерия не оставлял места для поисков разумной альтернативы. Никому в обеих имперских столицах не пришла в голову простая мысль о том, что устранить сербскую угрозу возможно и без рискованных авантюрных действий - конструктивной внутренней политикой и федеративной реструктуризацией имперского устройства. Умудренный более чем полувековым опытом царствования венценосный старец терпеливо и умело гасил боевой дух своих не в меру ретивых советников вроде генерала Конрада. И лишь в 1912 г., когда черногорцы захватили турецкий Ускюб (ныне Скутари), высказался за войну, но как-то неопределенно: "Если она обязательно необходима".

Крупнейший стратегический просчет Франца Иосифа и его советников состоял в том, что вся военно-политическая концепция строилась на убежденности, что в случае нападения на Сербию Россия не обязательно вмешается в конфликт, а если это и случится, то Англия ее не поддержит, ибо англичане боятся российской экспансии и будут приветствовать неудачу русских. В отличие от безответственного российского руководства Австро-Венгрия, несмотря на безусловную поддержку могущественного германского союзника, отчетливо сознавала грозную опасность для самого существования Монархии вооруженного конфликта с северным соседом. "По всему видно, - писал 3 августа 1914 г. российский посол в Вене Н.Н. Шебеко, - что здесь войны с нами не хотели и очень ее боятся".

По тем же престижным соображениям царь и его окружение считали, что международный авторитет России пострадает, если вторично допустить унижение своего белградского союзника. Вопрос в том, было ли в национальных интересах России совлечь себя в авантюру с далеко неясным исходом ради спасения Сербии от унижения? Согласованного ответа пока нет!

Одинокие взвешенные оценки не были услышаны обитателями Царского Села. Так, посланник в Цетинье А.А. Гире в записке, озаглавленной "Австро-Венгрия, Балканы и Турция. Задачи войны и мира", составленной после Второй Балканской войны и опубликованной после Февральской революции в Петрограде в 1917 г., предложил отказаться от односторонней поддержки авантюрного курса правителей Сербии и, в частности, планов присоединения к ней населенных югославянами территорий Монархии. Русский дипломат еще в 1913 г. прозорливо предсказал, что "Великая Сербия" рано или поздно отойдет от России. Гире, считавший до этого главной задачей балканской политики России борьбу против Монархии, анализируя опыт последних лет, высказался за коренной поворот курса от конфронтации с Австро-Венгрией к сотрудничеству с ней в "духе Мюрцштега", призвал к согласованию интересов обеих держав вплоть до раздела сфер влияния на Балканах.

Вена и Берлин в том же 1913 г. трижды предлагали Петербургу вернуться к духу Мюрцштега и возродить союз трех императоров, преследуя цель оторвать Россию от Франции и Англии. А что принесло империи Романовых "сердечное согласие", т.е. военное-политический союз с Антантой: море крови ради чужих интересов, в котором захлебнулась историческая империя, и рабоче-крестьянскую власть советов, молниеносно переродившуюся в тоталитарную диктатуру русско-коммунистического типа.

Гире, как и многие другие дальновидные европейские политики, считал сохранение Австро-Венгрии в интересах России. Противоположную позицию занимал российский посланник в Белграде Н.Г. Гартвиг, считавший, что именно Сербия является надежной опорой России на полуострове. Такого же мнения придерживался влиятельный дипломат А.П. Извольский, посол в Париже, бывший министр иностранных дел.

Империалистическая борьба за сферы влияния на Балканах, где непосредственно сталкивались интересы России и Австро-Венгрии, сыграла роковую роль в судьбах обеих империй. В этом соперничестве на карту были поставлены жизненные интересы не России, а Монархии, для которой речь шла о целостности и самом ее существовании. В то же время в России основным противником в надвигавшемся конфликте видели не Германию, а империю Габсбургов, против которой и намечалось нанести главный удар. Россия вступила в войну, хотя ей нужно было еще три года на завершение программы вооружений, чтобы отвести австро-венгерский удар от Сербии. Это было, несомненно, очень благородно. Но было ли вступление России в войну во имя сербских интересов актом самозащиты или отстаивания так называемых русских "национальных интересов"?

Легче ответить на этот вопрос в отношении сербско-австро-венгерского конфликта, в котором национальный интерес присутствовал, безусловно, для Сербии. Но в известной мере также и для Австро-Венгрии, если иметь в виду наличие угрозы ее целости и сохранности. Британский знаток австро-венгерской истории Фрэнсис Рой Бридж, автор солидной монографии о внешней политике Дунайской империи, анализируя ее политику накануне войны, утверждает: "В определенном смысле эта политика была дефензивной". Монархия могла доказать свою жизнеспособность, заставив Белград подчиниться своей воле. Сербию надо было превратить в вассальное от Австро-Венгрии государство, как это было в 80-х годах XIXв. в. Историк полагает ошибочным мнение, согласно которому Монархия вынуждена была прибегнуть к войне как к единственному средству выхода ввиду неразрешимости проблемы национальностей. "Не внутреннее давление вызвало решение о войне, а внешняя угроза со стороны Сербии и косвенная со стороны России", - пишет Бридж.

К войне правящие круги Монархии толкала навязчивая идея доказать таким неоригинальным способом жизнестойкость империи, что-де она сильна, полна жизненной энергии и устойчива. Это была реакция на кулуарные разговоры о слабости Австро-Венгрии и предстоящей ее дезинтеграции. Молва начала гулять по дипломатическим канцеляриям Европы еще в ходе двух балканских войн. Действительно, в ходе этих эпохальных событий австро-венгерская дипломатия, пассивная и безынициативная, ничем себя не проявила. Впервые за всю свою историю империя Габсбургов была вне сферы решения балканских дел. Соперница ее, Россия, одержала первую крупную победу, с лихвой перекрывшую боснийский успех Эренталя и смывшую горечь своего провала во время аннексионистского кризиса 1908-1909 гг. Необходимо отметить, что слишком часто соображениями престижа, а не холодным расчетом руководствовались не только правители Монархии и России, но, пожалуй, и остальных великих держав, за исключением невозмутимых сынов Альбиона. Что, вероятно, и сыграло не менее роковую роль в событиях, которые привели к первому мировому пожару 1914-1918 гг., чем прямые подстрекательские действия Вильгельмштрассе.

Австро-Венгрии принадлежит заглавная роль в печальном исходе июльского кризиса, а некоторые историки, в частности и те, у кого нет каких-либо причин быть пристрастными, и сегодня считают эту страну едва ли не единственной и главной виновницей войны. Для автора бесспорно одно, в правящих кругах Монархии была влиятельная и сильная группа государственных и военных деятелей, которая сознательно вела дело к войне, но не мировой или европейской, а локальной, против Сербии. Может быть, и против России, но ни в коем случае не против Запада, с которым Монархии и делить было нечего.

В 1913 г. генерал Конрад еще полагал, что расправа над Сербией обойдется без русского участия, но в 1914 г. он уже исходил из вероятности вмешательства России. Необходимо отметить, что и Сербия, "жертва" австро-венгерской агрессии, чье поведение во многом определялось уверенностью в русском прикрытии, никогда не замышляла зажечь мировой пожар: она тоже жаждала локальной войны. Но поскольку одолеть северного соседа для того, чтобы "воссоединиться" с боснийскими и другими сербами Австро-Венгрии, она не могла собственными силами никак, то в свою "маленькую" войну ей непременно было необходимо вовлечь славянского колосса. Объективно, ей такая война была больше необходима, чем Монархии, только военное поражение последней открывало шансы на присоединение к Сербии населенных сербами, хорватами, словенцами земель Венгрии и Австрии.

Войны с Россией в Вене боялись и не хотели, а войну с Сербией считали неминуемой. Несмотря на то, что на карту были поставлены жизненно важные национальные интересы только непосредственных участников конфликта Сербии и Монархии, венское правительство предполагало, что Россия может выступить в защиту малой славянской и православной страны. Так в июльские дни на мгновение дипломатия великой страны стала функцией небольшого королевства далеких Балкан.

САРАЕВО И ИЮЛЬСКИЙ КРИЗИС

К злополучным выстрелам, прозвучавшим в боснийской столице душным днем 28 августа 1914 г., Австро-Венгрия подошла с множеством нерешенных остроактуальных внутренних и внешних проблем. Тесно между собой связанные, каждая из них могла стать поводом к войне, как к способу их решения. Начиная с 1908 г. каждый внешне- или внутриполитический кризис усиливал в верхах Монархии тягу к силовым методам выхода из него. Подлинная трагедия австро-венгерского руководства состояла в том, что оно не сумело создать минимум необходимых внешнеполитических условий в преддверии войны, оттолкнув от себя даже своих формальных союзников - Италию, официального члена Тройственного союза, и Румынию, примкнувшую к этому союзу в 1884 г. Чтобы удержать Италию и Румынию от перехода во враждебный лагерь, необходимо было отдать первой Южный Тироль, а второй хотя бы часть Трансильвании. Все подобные комбинации разбивались об упрямое упорство австрийцев не желавших поступиться хотя бы частью своей территории в первом случае и венгров - во втором. При этом Австрия охотно пошла бы на уступку Румынии венгерской Трансильвании, а Венгрия на передачу Италии Южного Тироля с Триестом, Трентино и австрийским приморьем в придачу *.

* Ради справедливости следует отметить, что в Южном Тироле подавляющее большинство населения составляли немцы - 215 345 против 22516 итальянцев, в то время как в Трансильвании большинство принадлежало румынам

Другое дело, насколько были бы эффективны эти уступки. Может быть, Румыния, получив территории Трансильвании, и воздержалась бы от выступления против своей союзницы. Удержалась ли бы Италия, присоединив к себе Южный Тироль, от соблазна принять гораздо более щедрые посулы западных союзников за счет, разумеется, той же империи? Судя по всему - вряд ли. Итальянская национальная политика, начиная с эпохи Рисорджименто, была жестко ориентирована на разрушение империи. Знаменитый клич вождя Рисорджименто Мадзини "Уничтожить Австрию!" ("Austria delenda!", в 1915 г. молодой чех Эдуард Бенеш, будущий президент Чехословацкой Республики, тогда еще беглый подданный Франца Иосифа, опубликовал в Париже брошюру под таким же почти названием - "Detruise l'Autriche-Hongrie!") звучал в 1914-1915 гг. более актуально, чем когда-либо.

Но эти гипотезы нисколько не меняют сути дела. Ни Австрия, ни Венгрия ни морально, ни политически не были готовы пойти на территориальные жертвы ради более высокой цели самосохранения. Не захотел уступить Италии хотя бы вершок от австрийской территории и сам Франц Иосиф, менее всех зараженный чересчур модным для него национализмом. Известно его заявление о том, что он "скорее сам пойдет в окопы, чем подарит итальянцам Южный Тироль".

Между тем существует мнение, может быть и несколько преувеличенное, что судьба Монархии была предрешена в Лондоне 26 апреля 1915 г., когда в обмен на обязательство Италии вступить в войну на их стороне державы Антанты обещали итальянцам все австрийское побережье Адриатики, не задумываясь о том, что словенцев там было больше, чем итальянцев. Этим несуразным тайным соглашением союзники, пишет один из лучших знатоков истории империи Габсбургов проф. Роберт А. Канн, "сами того не подозревая, подписали смертный приговор Монархии, еще до того, как было принято формальное решение о ее роспуске".

Однако независимо от эвентуального результата альтернативного курса австро-венгерской дипломатии внешняя политика Монархии, в конечном счете, определялась своеобразием внутренней структуры империи, ее экономической и военной мощью, а также международным положением Австро-Венгрии и сложившейся к началу XXв. в. в регионе геополитической ситуацией. Вместе с тем представляется, что и в жестких рамках неблагоприятной в общем международно-политической ситуации, внешняя политика Монархии могла быть более сбалансированной, реалистичной и целеустремленной.

Между тем австро-венгерская дипломатия, по меньшей мере, начиная с Боснийского кризиса 1908-1909 гг., действовала на редкость неудачно, нерационально, вопреки разуму и собственным интересам, а иногда просто топорно.

Существует, однако, и противоположный взгляд. Его сформулировал модный ныне английский автор по проблемам Австро-Венгрии Сэмюель Вильямсон-младший в рецензии на шестой том многотомного издания "Монархия Габсбургов 1848-1918" (шестой том целиком посвящен внешней политике и носит название "Монархия Габсбургов в системе международных отношений" wink . Англичанин, наоборот, считает, что именно "внешняя политика была той сферой, где Австро-Венгрия сохраняла свои великодержавные позиции, несмотря на возраставшую неадекватность этому статусу ее военного и экономического потенциала". Более того, он даже полагает, что искусству "выживания империи мог бы поучиться у Габсбургов и Франца Иосифа Михаил Горбачев", имея в виду габсбургскую готовность "идти на риск войны, чтобы спасти свою хрупкую политическую и международную позицию". Интересно, на кого должен был "идти войной" М.С. Горбачев во имя спасения советской империи!? С этим экстравагантным взглядом можно было бы и согласиться, если бы не поведение Франца Иосифа в июле 1914 г., скорее похожее на акт самоубийства, нежели выживания или спасения.

Бессилие и бесплодность австро-венгерской дипломатии со всей очевидностью проявились в 1912-1913 гг. Проигравшей в итоге балканских войн стороной оказалась не одна только Турция, но и Австро-Венгрия. Она была унижена, посрамлена. Впервые за всю историю европейско-османского противостояния балканские проблемы решались без непосредственного участия империи Габсбургов. Авторитету ее как великой державы был нанесен ощутимый урон. Еще больше пострадал престиж империи в глазах собственных подданных, особенно югославянских и просто славянских. Жгучее чувство униженности и бессилия испытывала, пожалуй, вся верхушка империи. И эта психологическая травма сыграла немалую роль в бесшабашной агрессивности правящих кругов в роковые июльские дни 1914 г. В результате двух этих войн расширились территориально и значительно усилились Сербия и Румыния за счет Болгарии - единственной потенциальной союзницы Австро-Венгрии на Балканах.

События, приведшие к мировой войне, начались с убийства эрцгерцога Франца Фердинанда, которого сербская пропаганда изображала как заклятого врага Сербии. На самом деле наследник престола был одним из тех немногих руководящих деятелей Монархии, кто решительно выступал против антисербских акций. Он категорически возражал не только против уничтожения соседнего государства, но даже настойчиво требовал, чтобы "ни под каким видом не аннексировать ни один квадратный метр ее территории". Он, став наследником, подобно Бисмарку неустанно предостерегал против войны с Россией, постоянно ратовал за возрождение союза трех императоров, немало сделал для нормализации отношений с Россией на рубеже двух веков.

В апреле 1914 г. эрцгерцог обсуждал с редактором влиятельной "Райхспост" план реализации преобразования дуалистической империи в "Соединенные Штаты Великой Австрии" в соответствии с предложениями А. Поповичи, одного из лидеров национального движения румын Венгрии, входившего в так называемую бельведерскую клику эрцгерцога Франца Фердинанда Габсбурга *. Разумеется, эрцгерцог полностью отвергал идею "полной автономии", настаивал на ограничении прав автономий не только в военной сфере, но и в экономике и таможенной политике в пользу имперского единства и централизации. Ибо конечной целью его было возрождение былого величия династии путем ликвидации "венгерской супремации" в империи и ее централизации.

* Бельведер - одни из красивейших дворцов Вены, тогда резиденция эрцгерцога, вокруг которого группировались оппозиционные венгерскому режиму деятели национальностей Венгрии. Упомянутый выше конкретный проект федерализации был подготовлен шефом канцелярии кронпринца А. Брош фон Ааренау.

К ИСТОРИОГРАФИИ ИЮЛЬСКОГО КРИЗИСА

Тема "Сараевский кризис и возникновение первой мировой войны" изучена историками разных стран так досконально, как никакая другая крупная историческая проблема *. Между двумя мировыми войнами мировая историческая наука развивалась под знаком блоковых и национальных пристрастий, односторонне, в русле главным образом защиты и оправдания политики двух противостоявших военно-политических коалиций и ведущих мировых держав, ответственных за войну и в разной степени причастных к ее развязыванию. Эту порочную методологию удалось преодолеть в последние десятилетия. Настоящий историографический прорыв произошел после выхода в свет известной книги западногерманского историка Фрица Фишера "Griff nach der Weltmacht". (Принятый у нас русский перевод названия этой эпохальной книги -"Схватка за мировое господство" - существенно ослабляет заложенный в самом названии немецкого оригинала смысл. Точнее и ближе к оригинальному смыслу было бы: "Замах на мировое господство".)

* Литература по этой теме необозрима: Виноградов К.Б. Буржуазная историография первой мировой войны. Л., 1962; Полетика Н.П. Возникновение первой мировой войны. (Июльский кризис 1914 г.) М., 1964. За прошедшие после выхода этих работ десятилетия объем публикаций увеличился на порядок, если не больше, но не был историографически осмыслен.

Итоги международной дискуссии историков - надо думать предварительные, - развернувшейся после выступления немецкого "возмутителя спокойствия", получившие название "контроверзы Фишера", были подведены уже во второй половине 1980-х годов, спустя два десятилетия после появления самой монографии. В Австрии инициативу Фишера подхватили зальцбургский профессор Фриц Фельнер и ряд других авторитетных ученых, которым удалось добиться значительных исследовательских результатов в раскрытии подлинной подоплеки событий июля-августа 1914 г. Произошел принципиальный, важный и с точки зрения формирования "здорового", свободного от общегерманской лояльности национального самосознания австрийских немцев разрыв с историографической традицией "оборончества" 1920-1950-х годов. Международный резонанс получило небольшое, но очень важное документальное исследование Фельнера о миссии начальника канцелярии австро-венгерского министерства иностранных дел Александера Хойоша в Берлине 3 июля 1914 г.  Этот человек, наряду с графом Я. Форгачом и бароном А. Мусулином, политическими руководителями внешнеполитического ведомства в Вене, деятельно трудился над тем, чтобы исключить мирное разрешение июльского кризиса. Во второй половине XXв. в. национальными историческими школами различных стран и различных идеологических направлений существенно продвинуто изучение вопроса о происхождении войны, конкретного механизма ее развязывания. Существенно расширилась источниковая база проблемы, появились более или менее разумные концепции, главное достоинство которых состоит в преодолении синдрома узко-националистического недалекого подхода. Отрадно, что пионерами в этом благородном деле выступили историки Германии, России, США, Италии, Великобритании, Франции. Труднее, а в некоторых случаях даже болезненно, происходит этот процесс в исторической науке стран, где "национальные интересы" довлеют над научной беспристрастностью. Особую чувствительность их можно объяснить тем, что само появление новых государств, расширение других, прямо либо косвенно связано с войной и ее исходом. Вопрос о роли германской дипломатии в дни Июльского кризиса хорошо изучен в литературе, а после сенсационного выступления Фишера, можно сказать, все точки в этой истории поставлены. Его концепция, с предельной точностью выраженная в самом названии книги, была развита, дополнена и уточнена его бременским учеником Иммануилом Гайссом и восточноберлинским последователем Фрицем Клайном. Однако доказательство полной и безусловной германской ответственности в развязывании войны все же некоторым образом как бы снимало часть ответственности за войну, лежащей на правителях Австро-Венгрии, оставляя в тени виновность последних. Такой подход объективно подтверждал концепции, рассматривавшие Дунайскую монархию простым сателлитом Германской империи, ее младшим партнером еще до начала войны. Против таких построений решительно выступают Ф. Фельнер, Р. Канн и др. Обобщив опыт отношений Австро-Венгрии с Германией за 1871-1914 гг., Канн пришел к выводу, что Монархия не нуждалась в давлении со стороны Берлина для того, чтобы принять решение о войне. По его мнению, в 1913-1914 гг. произошла эволюция во взглядах самого Франца Иосифа, в результате которой он стал склоняться к мысли о необходимости военной операции против Сербии, сознавая при этом реальность угрозы вмешательства в конфликт России. Теперь, после появления упомянутых работ, есть все основания говорить об уже совершившемся историографическом повороте в австрийской литературе по вопросам об ответственности за первую мировую войну. Новой австрийской концепции чуждо стремление отрицать или каким-то образом преуменьшить вину предков, искать оправдания, "смягчающие вину обстоятельства", перекладывать ответственность на чужие плечи. Ярко, доказательно и убедительно эта концепция воплощена в фундаментальной монографии Манфреда Раухенштайнера, директора Военно-исторического музея в Вене, представителя теперь уже среднего поколения австрийских ученых-историков. Позиция автора обширной монографии "Смерть двуглавого орла. Австро-Венгрия и первая мировая война" ясна и недвусмысленна. В министерстве иностранных дел уже на следующий день после Сараево сложилось единодушное мнение: балканская проблема, конкретно проблема Сербии, должна быть решена раз и навсегда. Берхтольд колебался. Но советники в мгновение ока убедили его в необходимости именно военного решения. В течение нескольких часов случилось то, что позднее в анналах истории будет названо "Июльским или Сараевским кризисом".

По мнению Соломона Вэнка, видного американского историка, не только хорошего знатока австрийской истории, но и оригинально мыслящего ученого, то был акт отчаяния:

"Человек в отчаянии делает отчаянную политику, даже в том случае, если поддержание престижа, статуса и авторитета представляются "рациональной" причиной для войны в ментальном мире великодержавной "реальной политики". В случае Австро-Венгрии отчаяние было сопряжено с трагедией. Элита Габсбургской империи, единственной из великих держав, действовала с убеждением, что военное поражение может означать конец существованию империи, которой она служит".

Эти рассуждения лучше всего подтверждают слова того же Хойоша, сказанные им 24 июля, за день до истечения срока ультиматума: "Мы еще способны принимать решения. Мы не хотим быть или казаться больным человеком. Лучше быть уничтоженным сразу же". Последнее глубокомысленное замечание, ярко иллюстрирующее царившие в австро-венгерской верхушке настроения, на бытовом уровне звучало бы, наверное, так: погибать, так с музыкой!

Так была развязана война. Развернутый критический и документированный анализ соучастия и Австро-Венгрии в этом процессе и ее доли вины в случившемся дан в исследованиях Хельмута Румплера. Свою долю ответственности в развязывании войны несут "и Россия, и другие государства, своими действиями, или тем, что воздержались от таковых", полагает Раухенштайнер. Главное достижение новейшей историографии первой мировой войны - это уход от бесплодной и набившей оскомину за межвоенные десятилетия дискуссии о виновниках войны. Тем не менее, несмотря на достигнутые крупные исследовательские удачи и концептуальные результаты, многое в истор

Тем не менее, несмотря на достигнутые крупные исследовательские удачи и концептуальные результаты, многое в истории первой войны остается еще неразгаданной тайной. Одна из них: предвидели ли политики стран, готовившие и развязавшие войну, последствия ее для всего человечества, проводили ли они свою линию обдуманно, преднамеренно и последовательно или полагались на случай?

 

Венгрия и Первая мировая война ГРАФ ТИСА И УЛЬТИМАТУМ