Венгрия между двумя войнами. 1919-1944
 
Первая мировая война  
Румыния и первая мировая война
1914 ГОД: БЫТЬ ВОЙНЕ ИЛИ НЕ БЫТЬ? "Вирибус-Юнитис"

Румыния: медленный дрейф к антанте

В Румынии с традиционной подозрительностью следили за каждым шагом самодержавия. Серия поражений в войне с Японией вызвала здесь, как и во всем мире, изумление, а затем и что-то вроде растерянности: румынские правящие сферы были заинтересованы в сохранении равновесия на Юго-Востоке Европы, а не в австрийском либо германском всевластии. Румыния была здесь самым крупным государством и по территории, и по населению; она смыкалась с Габсбургской монархией в стремлении не допустить образования сильного славянского государства; российский курс на сохранение в регионе status quo отвечал этим устремлениям. Да и противоречия с Австро-Венгрией постепенно выходили на первый план, трансильванская проблема начала доминировать.

Национальная партия румын Трансильвании выработала программу реформ, предусматривавшую перестройку избирательных округов и введение национального языка в районах с преимущественно румынским населением; говорилось о введении всеобщего избирательного права, прогрессивно-подоходного налога и продаже земель из государственного фонда крестьянам мелкими участками. По сути речь шла об административно-культурной автономии. В то же время наиболее влиятельные круги румынско-трансильванской буржуазии, занявшие прочные позиции в банковском деле, и национальная интеллигенция в большинстве своем не помышляли о развале Австро-Венгрии. Преимущества обширного государства с емким рынком были очевидны. Низкий жизненный уровень в братской Румынии не вдохновлял. Депутат Юлиу Маниу говорил с трибуны венгерского парламента: «Сохранение Венгрии и Австро-Венгер­ской монархии в целом является политической и международной необходимостью...» '. Аурел Попович выпустил в 1906 г. книгу под красноречивым заголовком «Соединенные Штаты Великой Авст­рии», ратуя за преобразование двуединой державы в конфедерацию национальных государств2. Руководители Национальной партии возлагали надежды на наследника престола Франца-Фердинанда, который слыл сторонником реформы в желательном направлении, хотя на самом деле помышлял лишь об укреплении власти Габсбур­гов в противовес строптивым мадьярам. Однако переговоры по кон­кретным вопросам приходилось вести именно с этими мадьярами, и результаты оказывались плачевными. Но распада монархии не предвиделось.

В итоге мысли об объединении с Трансильванией таились где-то в душевных тайниках, в реальности же союзный договор с Авст­ро-Венгрией был продлен 4(17) апреля 1902 г.

В румынской историографии в объяснение этой акции ссылают­ся на финансовую зависимость страны от Центральных держав. Так, из государственного долга в 1,45 млрд лей (франков) 1,2 млрд было размещено на германском рынке. Ежегодные выплаты поглощали 90 млн лей 3. Немцы доминировали в стремительно развивавшейся нефтяной промышленности. Румыния была кровно заинтересована в немецком рынке, товарном и денежном. В наказание за «непослу­шание» в виде выхода из блока немецкий кошелек защелкнулся бы автоматически.

Нельзя, конечно, ставить знак равенства между финансовой за­висимостью и политической ориентацией; во время Первой миро­вой войны та же Румыния сперва повернулась спиной к союзникам, а потом обратила против них оружие. Но тогда наступило время сме­ны вех и больших ожиданий в виде объединения с Трансильванией. Пока же такой великий акт даже не грезился.

Хотя трезвый учет долговременной стратегической ситуации должен был бы привестик выводу, что никакой «угрозы с севера» не существует и причин для тревоги нет, румынские государст­венные мужи по привычке бродили в тумане антирусской подозри­тельности.

В памяти того поколения были живы впечатляющие победы прусского оружия в войнах 1866 и 1870—1871 гг. На фоне вторжения германского капитала в Юго-Восточную Европу и Османскую импе­рию они у многих рождали мысль о военном, экономическом и орга­низационном превосходстве Второго рейха, а румынская буржуазия привыкла ориентироваться на сильного. Король, — а российский посланник М. Н. Гире писал о его «вполне немецкой природе» 4, — до конца дней своих оставался верен отечеству, а его влиянием пре­небрегать не следовало, и он крепко держал бразды внешней поли­тики. У него были сторонники в лице крупных аграриев, сбывавших зерно в Германию. Они занимали прочные позиции в консерватив­ной партии. Нельзя пренебрегать и культурно-идеологическими свя­зями. Немало румынских политиков прошло школу немецких уни­верситетов и считало Германию державой, счастливо сочетающей высокий образовательный и научный потенциал с экономической мощью и всепобеждающей, — по крайней мере так представля­лось, — военной силой.

Равновесие сил в Европе серьезно пошатнулось в результате не­счастной для России войны с Японией и революции 1905-1907 гг. Отступала она и по балканской линии. Казалось, возвращается ситуа­ция 80-х гг. XIX в. с полным преобладанием германо-австрийского блока на континенте, а от сильного не бегут; в ответ на верность млад­шего партнера можно было, эвентуально, надеяться на учет его интере­сов. Шарахаться от такого союзника и бросаться в зыбкое море внеш­неполитических комбинаций представлялось более чем рискованным. С великим соседствовало малое в виде личного материального ин­тереса: немецкие и австрийские компании продуманно и целеустрем­ленно вовлекали в сферу своих интересов румын с именем; по словам полковника Занкевича, русского военного атташе в 1908 г., они, «за малым исключением», состояли в административных советах или числились адвокатами разных фирм, получая «крупные подачки»5.

Был выработан стратегический курс на получение компенсаций (подразумевались территориальные) в случае нарушения равновесия в Юго-Восточной Европе со стороны будь то Болгарии, будь то Сер­бии с тем, чтобы не сойти с пьедестала первой в регионе державы. Король и министры менявшихся кабинетов, не таясь, говорили об этом партнерам. Архиосторожный курс России встречал в Бухаресте одобрение, напряженность в отношениях с Петербургом отошла в область предания, тем более, что неоднократные попытки кайзера Вильгельма заманить «кузена Никки» в свои сети не оставляли на­дежд на приобретение Бессарабии в обозримом будущем.

Немецкая и еще в большей степени австрийская дипломатия жонглировали на Балканах несколькими шарами. Серьезная ставка делалась на Болгарию, стремившуюся порвать узы вассалитета, все еще связывавшие ее с Турцией, и превратиться из княжества в ко­ролевство. В Вене полагали, что не худо было бы изменить направ­ление румынского ирредентизма с трансильванского на дунайское, поддерживая румыно-болгарские отношения в слегка накаленном состоянии.

Боснийский кризис 1908 г. положил конец относительному спо­койствию на Юго-Востоке Европы. Россия понесла тяжелое дипло­матическое поражение согласившись на аннексию Боснии и Герце­говины; ей же пришлось «посоветовать» Сербии смириться со свер­шившимся *. Одновременное, можно сказать, синхронизированное провозглашение Болгарией полной государственной независимости и разрыв последних связей с Турецкой империей свидетельствовали о тесной координации действий между Софией и Веной.

Правда, завоевывая очки в Софии, Центральные державы от­нюдь не улучшали взаимопонимания со Стамбулом; вообще, роль «дамы, приятной во всех отношениях», которую стремились играть Вена и Берлин по отношению к Турции, Болгарии и Румынии, чрез­вычайно трудна, а порой и неисполнима. В образовавшуюся щелку сумел пробраться российский министр иностранных дел А. П. Из­вольский; он смягчил Порту, предложив оплатить болгарскую незави­симость, и сделал приятное болгарам, освободив их от уплаты, списав еще оставшуюся за Турцией задолженность по войне 1877—1878 гг. Дело не ограничилось ощущениями, в Софии почувствовали друже­скую российскую поддержку и оценили ее.

Румыния «при сем присутствовала». Status quo был нарушен, но не так чтобы внушить глубокую тревогу. Страна была явно не заинтере­сована в разжигании сербско-австрийской войны, за которой могло последовать вмешательство России, — а тут уж, не дай Бог, мог воз­никнуть казуз федерис, — и это в условиях бушевавших в стране ан­тиавстрийских страстей. Принятая на митинге в зале Дачия (1 ноября 1908 г.) резолюция гласила: «Ныне соседняя монархия, одновременно с поглощением двух чужих провинций, подвергает нас новому униже­нию, нас, чьи братья страдают под австро-венгерским игом и стонут в темницах соседнего государства. Мы протестуем и хотим, чтобы наш протест был услышан и внят». Культурная лига требовала проведения политики, основанной на «сознании единства народа и его интере­сов» 6. В отличие от прошлых лет, недовольство охватило парламент­ские круги, и обсуждение ответа на тронную речь короля позволило ему вырваться наружу. Правительство (либеральное) защищалось вяло. Оно приветствовало независимость Болгарии и выразило мнение, что аннексия Боснии и Герцеговины прямо интересов Румынии не за­трагивает, поскольку последняя «ни географически, ни политически» к балканским странам не относится и стремится лишь к сохранению равновесия на полуострове «на основе территориального status quo». И. К. Брэтиану, выступавший от имени кабинета, лукавил, на самом деле «в верхах воцарилась тревога, премьер Д. А. Стурдза выражал на­дежду на то, что „Европа* защитит Добруджу от „болгарских поползно­вений*, да и сам Брэтиану, приветствуя рождение независимой Болга­рии, многозначительно добавлял — „в пределах ее границ*»7. «Все ора­торы выступали против нас», — подводил итоги памятным прениям австро-венгерский посланник8. Откровенная враждебность обществен­ности дополнялась начавшейся отчужденностью властей предержащих.

Высокопоставленные военные не считали себя связанными обе­том молчания. Начальник генштаба Крэйничану заметил в беседе с российским военным агентом: «Если Австрия займет Сербию, это будет началом окружения нас австрийским кольцом»9. А ведь к тому дело шло, в августе 1908 г. А. Эренталь заявлял в узком кругу: он — за создание Великой Болгарии за сербский счет 10.

Но капитуляция покинутого союзниками царизма, коей канцлер Бюлов придал унизительную форму, продемонстрировала всему миру слабость самодержавия и показала в то же время Бухаресту, что чувства пора унять и трезво поразмыслить, куда и с кем идти, — с уподобившейся Лебедю, Раку и Щуке из крыловской басни Ан­тантой или со сплоченным Тройственным союзом. А тут еще кайзер в знак внимания преподнес королю Карлу по случаю 70-летия фельд-маршалский жезл своей армии. Правда, выполнявший высокую миссию кронпринц вернулся из Румынии с невеселыми впечатле­ниями: при наступлении войны Румыния «в лучшем случае откажет­ся выполнить союзнические обязательства, если не присоединится к противной стороне» п, что делало честь его проницательности.

На Баллхаусплац отчетливо представляли себе, что Сербия сми­рилась лишь наружно. По справедливому мнению К. Б. Виноградова, одной из целей австрийского ведомства являлся «раскол между не­большими балканскими государствами и в особенности натравли­вание Болгарии на Сербию» 12.

Пора, однако, расстаться с представлением об этих странах, как о пешках на шахматной доске большой европейской дипломатии. Обретшая независимость Болгария расправила плечи; македонский синдром до крайности обострил ее отношения с Турцией; ждали вой­ны и связанных с нею территориальных перемен. В июле—сентябре 1909 г. новый румынский премьер И. К. Брэтиану совершил вояж в Берлин и Вену. Смысл его осторожного зондажа сводился к тому, что в случае округления болгарских владений за счет македонских земель взоры Румынии устремятся к Южной Добрудже. Результат был разочаровывающим: и в Берлине, и в Вене советовали даже не думать о подобной эвентуальное™ 13.

Именно боснийский кризис подтолкнул разработчиков внешней политики и в Петербурге, и в Бухаресте погрузиться в серьезные раз­мышления насчет ее стратегических приоритетов. А П. Извольский с похвалой отзывался о румынской сдержанности. Непривычные в прошлом дружеские заверения раздавались с берегов Дымбовицы. Премьер-министр Д. А. Стурдза — тот самый, что в 1883 г. подписывал договор с Австро-Венгрией, — с горячностью «опровергал» в 1909 г. сведения печати о наличии военной конвенции, призывая «раз и на­всегда покончить с баснею» 14.

Общественное мнение стало в России фактором, коим пренеб­регать было опасно при проведении внешнеполитического курса.

Газеты не чурались и румынских дел, причем вели себя не всегда тактично. Посланник Н. Н. Шебеко выражал пожелание, чтобы «пе­чать наша... вместо того, чтобы ругательными статьями толкать Румынию в распростертые объятия Австрии и Германии, щадить са­молюбие небольшого государства, старалась привлечь ее к нам всеми способами» 15. Сам он использовал все доступные ему каналы, убе­ждая собеседников в том, что России чужды агрессивные замыслы, и она стремится лишь к сохранению спокойствия в регионе. В отече­ственной историографии правомерно указывалось, что в ведомстве на Певческом мосту склонны были преувеличивать роль короля в формировании внешней политики, хотя она и в действительности бы­ла значительной. Тот же Шебеко льстил себя надеждой, что «достиг очень сердечных и даже интимных отношений с ним» 16, что более чем сомнительно, ибо опытнейший политик и лицедей, каковым был румынский монарх, умел за внешней приветливостью скрывать подлинные чувства.

Однако, при всем при том, права была газета «Новое время», по­лагавшая, что при всех возможных комбинациях нельзя отбрасывать Румынию «в ряды наших политических противников» 17. На случай войны следовало учитывать ее антагонизм с Австро-Венгрией. Со­вершенно так же оценивал ситуацию Н. Н. Шебеко, прибывший летом 1912 г. в Бухарест: «Нельзя сказать, что на Румынию надо смотреть ныне как на вражескую страну, преданную нашим врагам и стремящуюся войти во всяческую комбинацию, направленную против России. Отнюдь нет» 18. А ведь Румыния загораживала рус­ским армиям путь вглубь Балканского полуострова; на чьей стороне окажутся полмиллиона ее штыков — об этом стоило задуматься.

Отечественная наука уделила немало внимания русско-румын­ским отношениям в интересующий нас период (отметим прежде всего труды Б. Б. Кросса и А. С. Атаки). Был поставлен вопрос и о времени смены румынского внешнеполитического курса: «Накануне первой мировой войны назревало коренное изменение внешнеполитиче­ской ориентации Румынии» 19. В этой формуле Б. Б. Кросса, на наш взгляд, удачно слово «назревала», ибо трудно оперировать категори­ческими понятиями и определять точные сроки в отношении стра­ны, которая не желала связывать себя конкретными обязательствами и была готова склониться на сторону сильного, чтобы достичь тер­риториального расширения то ли в сторону Трансильвании, то ли в сторону Бессарабии. Отсюда — кажущаяся непоследовательность в ее действиях и противоречивые заявления ее политиков, которые могли сбить с толку хоть кого. В конце 1910 г. видный консерватор и без пяти минут премьер-министр П. П. Карп декларировал в беседе с корреспондентом газеты «Нойе фрайе прессе»: «Румыния при всех обстоятельствах и всегда будет на стороне Тройственного союза» 20. Но таких непоколебимых, как король и Карп, насчитывалось раз-два и обчелся. В самой консервативной партии единства не было. «Наиболее политически зрелый, умный и популярный в стране деятель Таке Ионеску держался осторожно», Румынии следовало, по его мнению, находитьсяi  «вне политической зависимости и каких-либо обязательств от ее соседок И великих держав, как Австрии, так и России» 21.

В русских военных кругах упорно не верили в возможность не только переманить Румынию на свою сторону, но даже нейтрализовать ее. Даже в 1912 г. штаб Одесского военного округа с полной определенностью полагал: «Не подлежит сомнению, что в случае ВОЙНЫ С Россией Австрия и Румыния будут действовать заодно» 22. Штаб верил В СВЯТОСТЬ международных обязательств и явно недооценивал ВОЗМОЖНУЮ «гибкость» в их трактовке. По нашему мнению, начался медленный дрейф к Антанте, и Балканские войны явились важным этапом на этом пути.

Бухарест встретил их дипломатически неподготовленным. В Бухаресте не скрывали, что не будут взирать на раздел остатков турецкого наследства из прекрасного задунайского далека. Даже король Карл, непоколебимо верный Тройственному союзу, обмолвился в беседе М. II. Гирсом, что в этом случае бросит саблю на чашу весов (со всеми истекающими в отношениях с Австро-Венгрией осложнениями). Дипломат счел, что Румыния обрела известную свободу действий. В октябре 1912 г. вспыхнула война, вошедшая и историю под именем первой Балканской. Румынская декларация о нейтралитете сопровождалась оговоркой: в случае территориаль­ных изменений (а как же без них!) «Румыния скажет свое слово». Неожиданно быстрый успех союзников заставил торопиться. Глава правительства, известный критик и историк культуры, убежденный германофил Титу Майореску возлагал надежду на поддержку Центра в приобретении полосы земли вдоль южного берега Дуная с крепостью Силистрия. Венское ведомство иностранных дел шло навстречу, но хотело уладить дело компромиссом с болгарами, а те, упоенные победами, «советам» не внимали и не проявляли желания расстаться со своими землями.

Министр иностранных дел Таке Ионеску, в отличие от премьера, был  известен своими проанглийскими симпатиями  и налаживал кон­такты с Антантой. Дипломатия последней не упускала из виду непрекращавшийся венгеро-румынский конфликт в Трансильвании, В этому искушению, с досадой констатировал немецкий посланник, «не способен сопротивляться ни один политик в стране»23. В Бухарест прибыл великий князь Николай Михайлович, вручивший королю Карлу российский фельдмаршалский жезл; монарх этой страны дос­тиг высшей ступени воинской иерархии... за воздержание от участия в боях. В румынских же правящих сферах полагали, что, быть может, болгары будут податливы к русским демаршам — как-никак Нико­лай II числился официальным покровителем Балканского союза.

Вслед за великим князем в Бухарест прикатил начальник генштаба австро-венгерской армии Конрад фон Гетцендорф (ноябрь 1912 г.), к чему побудила серьезная тревога за «румынское звено» Тройст­венного союза. В отчете он свидетельствовал: «У меня сложилось безусловное впечатление, что король несгибаемо верен союзным обязательствам». Монарх выразил готовность выставить против Рос­сии 15 дивизий, оговорившись, правда, что не верит в стремление последней развязать войну.

Глава правительства Титу Майореску казался обеспокоенным размахом королевских обещаний. «В Румынии большая партия бо­ится конфликта с Россией», — с озабоченностью отмечал Конрад. Все же он добился фиксации на бумаге союзнических обязательств, подписав со своим румынским коллегой ген. А. Авереску протокол на случай «кооперации против России» с указанием, какие части и какими путями будут маршировать на Кишинев24. Приятным чаепитием с королевской четой завершился визит.

За румынами ухаживали со всех сторон; возникла перспектива продать свое невмешательство в Балканскую войну как можно доро­же. Правда, воз румынских требований с места никак не сдвигался; болгары не желали расставаться с Силистрией и окружавшим ее хинтерландом. Не очень ко времени российский министр иностран­ных дел С. Д. Сазонов в резкой форме потребовал у румын сохранить нейтралитет (январь 1913 г.), что усилило позиции сторонников ориентации на Центральные державы. В феврале союз был продлен. Король и Титу Майореску вздумали было повысить свои шансы, по­придержав ратификацию договора, однако заявления австрийского посланника князя Фюрстенберга, — монархия может «проводить и иную, не румынофильскую политику», — оказалось достаточно, чтобы прекратить королевскую «оппозицию»25. Проантантовски настроенный Таке Ионеску, подозрительно долго, с точки зрения дипломатии Центра, застрявший в Париже, был спешно вызван на ро­дину. Глава Форин оффис сэр Эдуард Грей предложил обсудить румы­но-болгарский конфликт на конференции послов великих держав. Последние, собравшись в Петербурге (апрель—май 1913 г.), «прису­дили» Силистрию Румынии, причем благожелательнее всего держа­лись немец и австриец. Румынские экспансионисты в ответ заворчали, недовольные размерами передаваемого: по словам Н. Филипеску, обещанной территории достаточно лишь для того, чтобы «похоро­ним, мм ДОСТОИНСТВО нации», а П. Карп заметил, что она меньше его поместья  Цибэнешть26.

Петербургский протокол в силу не вступил — между вчерашними балканскими ими союзниками вспыхнула война (июнь). Разгром Сербии перевернул бы вверх тормашками весь баланс сил в регионе. Поэтому румынские политики разных направлений высказывались за вмешательство. Против выступали лишь социал-демократы, ор­ганизовавшие собрания протеста и выпустившие несколько манифестов, из которых наиболее известен составленный Штефаном Георгиу манифест «Война войне» с осуждением «гнусной дипломатии великих держав. Досталось и «собственным» правителям: «Когда нам будут петь «Родина требует... Родина хочет», давайте раз и навсегда заткнем шарлатанам рот словами: „Родиной являемся мы, рабочие и мм лучше всех знаем, что нужно делать«» 27.

Российские дипломаты с ног сбились, уговаривая румын не выступать:.»Румммня не может не понять глубокой тождественности ее интересов с нашими в настоящую минуту» 28, — взывал Сазонов. Но и Бухаресте полагали, что сами лучше разбирутся  в ситуации; 10 июля война Болгарии была объявлена.

Мобилизация  послужила толчком к взрыву антиавстрийских (а не антиболгарских!) настроений. Консулы двуединой монархии не успевали передавать информацию о митингах и манифестациях и Бухаресте, Кракове, Констанце, Джурджу, Галаце, Плоешти, Су­лине Бырладе, Яссах, Брэиле... Французский посланник Э. Блондель заметил  «Если бы кто-нибудь не знал о цели мобилизации, он мог бы поверить, что Румыния идет на войну с Австрией» 29. Раздава­лись призывы: «Долой коварную Австро-Венгрию!», «Довольно нам австрийской опеки!».

Поход наi Балканы обернулся для румынской армии военной прогулкой. Царь Фердинанд, вдруг «осознав», в какую пропасть он вовлек страну, просил Николая II «положить как можно скорее конец ужасной Iрезне 30|. Против румын неприятель огня не открывал, их кавалерия ворвалась в Силистрию с шашками наголо. Болгарские резервисты в старых казармах завтракали. В городе «царила могильная тишина, улицы — пусты, лавки — закрыты» 3!, — свидетельствовал очевидеи Единственно, чего удалось добиться «миротворцам» из великих держав - так это обещания, что София не будет занята.

С поверженной Болгарией победители обошлись круто; от посеадников-держав они отказались; Македония была переделена, львиную долю забрали себе Греция и Сербия, оставив побежденному незначительную ее часть с городом Струмица. Румыния приобрела Южную Добруджу по линию Тутракан—Балчик площадью в 80 тыс. кв. км. Неудачей завершились попытки болгар удержать за собой порт Каваллу; они лишились выхода к Эгейскому морю.

Демонстрируя возросшую самостоятельность, союзники не допус­тили прямого вмешательства держав в урегулирование, да и трудно было ожидать какого-либо эффекта от их участия, ибо они раздели­лись не по коалиционному признаку: так, Россия и Австро-Венгрия выступали за сохранение Каваллы в составе Болгарии, хотя и по разным мотивам. Петербург рассчитывал, что тогда можно будет при­влечь царя Фердинанда к Антанте, Вена, напротив, надеялась своей поддержкой побудить Софию ко вступлению в Тройственный союз. Германия и Франция выступили на стороне Греции, и Кавалла отошла к ней.

В условиях полной разноголосицы в «европейском концерте» шансы на ревизию Бухарестского договора,  — на что надеялись болгары, даже обусловившие его подписание обращением к дер­жавам, — были равны нулю. Карта полуострова была перекроена, причем Румыния начисто забыла о своем курсе на сохранение здесь равновесия сил. Ущемленная в своих интересах, лишенная выхода к Средиземному морю Болгария не забыла и не простила нанесен­ной обиды. Бухарестский мир продемонстрировал наличие в ре­гионе двух уровней противоречий — между «великими» и между государствами самого полуострова, которые, переплетаясь, превра­тили его в «пороховой погреб Европы». Румынская историография именует «лето 1913 года триумфом точки зрения ответственных лиц в ... столице» 32. Вряд ли с подобной хвалебной оценкой можно согласиться. Румыния встала на страже сделки, которая по сути своей не могла быть долговременной и прочной, ибо прочертила на полуострове глубокую линию размежевания. А в Бухаресте с высоты трона последовало заявление, что страна будет противиться изме­нениям, откуда бы они ни последовали.

Вена пребывала в раздражении: румынская армия двинулась со­всем не в том направлении, о котором толковал генерал Ф. Конрад во время приятных бесед с королем Карлом. «Нападение на Болга­рию объяснялось возможностью большого грабежа», — изливал генерал досаду в дневнике: «Нить, связывавшая Австро-Венгрию и Румынию, порвана», и лишь немецкое вмешательство может удер­жать ослушницу в союзе 33. Усиление Сербии в итоге войны глава австрийских «ястребов» воспринимал как вызов и предлагал, не меш­кая, разгромить ее. Немедленного отклика его призыв не нашел, — не по принципиальным соображениям, просто момент сочли неподходящим. Как заметил венгерский премьер Иштван Тисса, «весь мир будет на стороне Сербии».

По «трансильванской линии» румыно-венгерский раздор шел вовсю. В здание на Баллхаусплац пачками поступала информация о митингах и демонстрациях протеста в Бухаресте, Турну-Северине, Фокшанах, Констанце, Сулине... Новый посланник, проницательный и умный граф Отто Чернин сочинил специальный доклад о влиянии внутриполитической ситуации в Румынии на ее положение в Цен­тральном союзе. Он пришел к печальному выводу — договор с нею стоит немногим больше той бумаги, на которой написан. На собра­ниях наряду с привычными призывами «Долой Австрию!», «Долой Венгрию!» порой звучал уж совсем необычный: «Да здравствует Рос­сия!». «Мало иметь трактат, нужно еще, чтобы он был популярен»34, — изливал свою досаду король Кароль. В условиях, когда союз распол­зался по всем швам, в Вене возникла незадачливая мысль поставить ослушницу на место оригинальным способом, а именно — побу­див ее опубликовать архисекретный договор, — что свидетельство­вало о крайней наивности. Когда Чернин, повинуясь инструкции, намекнул на это королю, тот потерял дар речи...

В 1911—1913 гг. правительство возглавляли консерваторы П. П. Карп и Т. Майореску, слывшие и бывшие германофилами. В январе 1914 г. председателем Совета министров стал либерал И. К. Брэтиа-ну-младший, не столь прочно ангажированный в отношении военно-политической ориентации. Королю он сказал: «Сир! Сомневаюсь, чтобы нашлось румынское правительство, которое смогло бы осу­ществить трактат» 35. Он полагал, что конец Австро-Венгерской монархии близится, что поставит в повестку дня и объединение с Трансильванией, но считал нужным осуществить этот акт в удоб­ный момент и в подходящей обстановке. Эмоциональная взвин­ченность антивенгерских проявлений, с точки зрения этого чело­века железной воли и холодного рассудка, могла лишь помешать взвешенному, без промаха, подходу к вопросу. Поэтому он настой­чиво советовал трансильванским националистам достичь соглаше­ния с графом Иштваном Тиссом, используя в качестве посредника близкого ему Константина Стере, бывшего российского народника. Великому князю Николаю Михайловичу он заявил: «Когда мы при­дем к власти, то выдвинем проблему Трансильвании и сделаем все для сближения с Россией». Будучи еще в оппозиции, он говорил на заседании сената: «Существуют великие интересы народа и интере­сы королевства. Хотя в душе нашей они располагаются в указанном порядке, с точки зрения рассудка интересы королевства доминиру­ют над всеми другими, ибо королевство является гарантом существования народа, осью всего его развития». По концепции Брэтиану, замечает Ш. Радулеску-Зонер, для реализации идеала следовало идти путем, который не ставил бы под угрозу безопасность госу­дарства 36. Видимо, инженер по образованию И. К. Брэтиану до­садовал, что время распада Австро-Венгрии с математической точ­ностью предсказать нельзя.

Последняя перед мировой войной разведка намерений Румынии произошла во время визита Николая II, по ходу прогулки по Чер­ному морю в Констанцу (июнь 1914 г.). Фотография запечатлела беседу двух монархов: Карла в русском фельдмаршалском мундире и царя в кителе с погонами полковника. А министр иностранных дел С. Д. Сазонов заехал в Бухарест. Отдохнуть от переговоров он и Брэтиану решили в прохладе Карпатских гор. Во время автомо­бильной прогулки именитые экскурсанты пересекли границу и про­катились по Трансильвании. Вена оцепенела...37

Встреча в Констанце и последовавший многозначительный вояж в горах оставили не документы, а впечатления. Брэтиану заверял Сазонова: «Румыния никоим образом не обязана принять участие в какой-либо войне без того, чтобы ее личные интересы были пря­мо затронуты». Сазонов пришел к выводу: «Румыния постарается присоединиться к той стороне, которая будет в состоянии посулить ей наибольшие выгоды» 38. А Оттокар Чернин счел свидание «рас­путьем», на котором внешняя политика страны приняла новое на­правление.

Брэтиану предстояло изъясниться с ним и немецким посланни­ком. Обоим он заявил, что царь и король, он и Сазонов были объяты стремлением во что бы то ни стало сохранить мир на Балканах и не допустить закрытия Черноморских проливов (чего опасались ввиду обострившихся грецко-турецких отношений). Суть разговоров он скрыл, свои многозначительные намеки утаил. Впрочем, в огласке не было надобности; Чернин счел: никакого документа не подписано, «но вся Румыния», будучи убеждена в наступивших «сумерках» Авст­ро-Венгрии, предвещающих ее распад, думает о смене курса, — что и составляло расчет России 39.

А российские представители сообщали о желании «значительной части общества... уклониться от политики Тройственного союза». Исключение составляли крайне правые, консервативно настроен­ные пронемецкие круги и социалисты, которым невмоготу было видеть не то что сближение, а просто потепление отношений с вос­точным соседом. Последние попытались «отметить» свидание де­монстрацией и блокировать российскую миссию, но полиция ока­залась на высоте и быстро их рассеяла. Военный атташе Семенов обращал внимание на крутой поворот в настроениях: «В этом прихо­дится видеть доказательства каждый день как при сношениях с пред­ставителями правительства и армии, а также слышать, пожалуй, даже слишком восторженные изъявления симпатий со стороны румын­ского общества столицы. Увлекающийся характер румынского на­рода, конечно, достаточно объясняет такой крутой поворот симпа­тий к России и ко всему русскому, но главную причину установив­шихся наших добрых отношений следует искать в том обстоятельстве, что события прошлого года рассеяли в известной степени кошмар „славянской опасности*». Все же иллюзиям полковник не подда­вался: «Переходя теперь к реальным последствиям в области полити­ки, которые могли бы быть результатом констанцских событий, к со­жалению, нужно сделать заключение, что таковых не было» 40.

Пожалуй, полковник даже переосторожничал в конечном выводе. Смена настроений — ведь тоже реальность. Оказалось, что в 1913 г. была продлена жизнь дышавшего на ладан союза с Австро-Венг­рией, а в 1914 г. он испустил дух, и в Констанце это было зафикси­ровано (что вовсе не означало перехода Румынии к Антанте. Просто ее правители решили действовать смотря по обстоятельствам). Соб­ственно, к такому же заключению приходил и Семенов: в случае войны Румыния окажется нейтральной, на союз с ней надежд нет, уж очень привержены румыны принципу «свободы рук» и очень поднаторели в тактике лавирования между противоборствующими державами: «Румыния действительно будет сохранять нейтралитет до исхода решительных столкновений воюющих сторон, после чего примкнет к сильнейшему» 41. А пока видные военные проявляли к Семенову знаки внимания, выходившие за рамки корректности: к «некоторому моему удивлению», сообщал он в Генеральный штаб, комендант Бухареста ген. Сочек пустился с ним в объяснения насчет австро-румынского договора, само существование которого офици­ально отрицалось; Сочек заявил, что 80 % офицерского состава — на стороне России, остальные же — или проавстрийски, или нейтрально настроенные. Мысли румын, по словам генерала, обращены не столь­ко в сторону Бессарабии, «откуда до них не доходят изъявления не­довольства и чувства сепаратизма, как в сторону Трансильвании, где живет сплошное трехмиллионное население родных им по крови и языку румын» 42.

Весной и летом 1914 г. один за другим следовали инциденты, взятые по отдельности и не столь значительные, но подливавшие масла в огонь венгеро-румынского раздражения: переговоры мадьяр­ского премьера с Национальной партией румын зашли в тупик; были сняты с постановки и запрещены пьесы «Да будет день!» и «Господин нотариус», автор которых, Октавиан Гога, угодил под суд; в Крайове были арестованы шпионы, засланные соседней и союзной державой. В такой накаленной атмосфере пришла весть о вспыхнувшей вой­не. Коронный совет 24 июля (4 августа) высказался, — против воли короля, — за вооруженное выжидание. На другой день самая распро­страненная газета «Адевэрул» («Правда») приветствовала решение: «Вся страна без различия классов, партий, верований со вздохом душевного облегчения встретила решение Коронного совета...»43. Правда, на другой же день на ее страницах появился традиционный призыв «Долой Австрию!». Но владелец газеты, известный публицист Константин Милле разъяснял, что спешить не следует, а нужно на­браться терпения и ждать 44, — пока не выяснится, когда и на чьей стороне можно выступить беспроигрышно.

Австро-Венгрия в первой мировой войне