Венгрия между двумя войнами. 1919-1944
Вторая мировая война
Венский арбитраж
Часть I Примечания

В.Н.Виноградов

Румыния: от союза с Россией к союзу с Центральными державами  

Часть II

Кальноки попытался было вставить пункт насчет того, что Румыния не станет терпеть на своей территории «политических и иных интриг», направленных против Австро-Венгрии, иными словами — преследовать «своих» сторонников национального движения в Трансильвании. Брэтиану воспротивился, дипломатично заявив, что это означало бы расписаться в недостаточном доверии сторон друг к другу. Отклонил он также попытку поставить румынские войска, в случае войны, под прямое австрийское командование, сославшись на неприемлемость такого подхода для короля, создателя и главнокомандующего румынской армии 43.

В окончательном варианте соглашение от 30 октября 1883 г. выглядело «невинно»: обе стороны заверяли друг друга (заверять внешний мир было излишне, ибо договор был архисекретным) в сугубо оборонительном и консервативном характере документа, который они подписали, имея в виду «обеспечить политический порядок и гарантировать от всяких случайностей совершенную дружбу, их связующую», и обязались приходить на помощь друг другу в случае, если подвергнутся нападению в сопредельных районах44 (подразумевалась, конечно, Россия, ибо второй «сопредельной» была Сербия, полностью находившаяся тогда под австрийским колпаком). В тот же день 30 октября Германия особым актом присоединилась к соглашению.

Стороны договорились хранить достигнутое согласие в глубокой тайне — что вроде было излишне для сугубо оборонительного документа. На самом деле единственно существовавшая в Европе военно-политическая группировка, Тройственный союз, пополнялась новым членом и распространялась на юговосток континента. Он явно бросал вызов Франции — на западе, России — на востоке, пре[149]бывавших еще в разъединенном состоянии. Тень гегемонии прусской военщины и бюрократии нависала над континентом. И старого кайзера Вильгельма, и опытного и осторожного Бисмарка было бы грешно обвинять в излишней воинственности. Оглашение договоренности с Румынией в их планы не входило: канцлер трудился над продлением Союза трех императоров *, что и было достигнуто в 1884 г. Он опасался авантюристических внешнеполитических аллюров не только со стороны Румынии, но и Австро-Венгрии. Но ведь в Германии существовала и влиятельная милитаристская партия. В самый день вхождения Румынии в Тройственный союз начальник генерального штаба А. Вальдерзее и генерал Э. Альбедиль убеждали кайзера в необходимости и неизбежности войны на два фронта «как против Франции, так и против России», — на сей раз безрезультатно 45. Но ведь императору было далеко за восемьдесят, да и Бисмарк был не вечен — и как государственный деятель, и как человек...

В Румынии единственный экземпляр договора хранился во дворце, в личном сейфе короля. Союз с Австро-Венгрией был в стране непопулярен — сосед воспринимался прежде всего как угнетатель трансильванского румынского населения Венгрии.

Надежды на серьезные русско-германские осложнения, на войну — тем более, оказались построенными на песке. В недрах российского МИД ситуация, возникшая в результате присоединения Румынии к Центральной группировке, была подвергнута серьезному анализу. «Несмотря на все словесные ухищрения, используемые для того, чтобы придать этому союзу, а следовательно, и вступлению в него Румынии, исключительно мирный характер, потаенные расчеты Бухареста «очевидны». Румыния, «если не дерзает признаться открыто в мечтаниях о Дакийском королевстве, тщательно избегает всего, что можно считать отказом от территорий, долженствующих однажды составить Великое Румынское государство» 46. Так, в свойственном Николаю Карловичу Гирсу округлом стиле характеризовались возможные территориальные поползновения правящего Бухареста.

В отчете МИД за 1883 г. румынский фактор рассматривался в контексте сложнейшей международной обстановки, очень тревожной. Германская и австрийская печать подняла шум в связи с передислокацией русских войск в приграничье. Дипломатия Центральных держав развила лихорадочную деятельность. Влиятельные особы, включая коронованных, устремились в европейские столицы. Ка[150]кова цель этих разъездов суверенов и их министров? Представляет ли это угрозу Франции или России или обеим одновременно?

Кабинеты Берлина и Вены через свои органы печати утверждают, правда, что их единственной целью является укрепление лиги государств, решивших гарантировать мир. Можно прийти к заключению, что мир находится под угрозой, раз требуются такие проявления активности, чтобы его сохранить. Нервничающая Европа восприняла посещение царем родственников в Дании, куда к нему с визитом прибыли короли Швеции и Греции, как чуть ли не раскол континента на два лагеря и признак надвигающейся войны. «Это убеждение настолько укоренилось, что все беспокойные элементы, заинтересованные в том, чтобы рассорить нас с Германией и Австрией, заранее строят расчеты на желательный разрыв. Во Франции сторонники реванша подняли голову и взвинтили тон до такой степени, что вызвали яростную отповедь со стороны официозных берлинских газет. Надежда и злоба поляков, рассеянных по всей Европе, закипели в предвкушении...»47 — размышляли руководители российского внешнеполитического ведомства.

Гире совершил объезд Вены, Берлина и Фридрихсруэ, где отдыхал Бисмарк, расточая повсюду самые миролюбивые заверения. Последовали взаимные клятвы в дружеских чувствах. Александр III, единственный из Романовых, был наречен миротворцем. Было бы несправедливо и грешно возводить на него поклеп в стремлении обострить обстановку в Европе. Ему под стать был и сверхосторожный, поседевший на дипломатической службе Николай Карлович Гире, отпрыск скромного шведского рода, не обладавший ни значительным состоянием, ни тем весом, которым пользовались представители дворянской знати. Вдобавок и царь, и министр были воспитаны в традициях дружбы с дворами Гогенцоллернов и Габсбургов, которая особенно ценилась в смутное время революционных шатаний. Александр III никогда не забывал охоты, учиненной «Народной волей» за его отцом; охранительные тенденции толкали его в сторону «старых друзей».

В отчете МИД за 1883 г. проглядывает недооценка угрозы России со стороны Тройственного союза. Происходящая «тревога не имеет под собой серьезных оснований. Несмотря на недоверие и трудности, встречающиеся в отношениях между правительствами, ни одно из них не имеет, конечно, мысли о провоцировании конфликта. Германия и Австрия, укрепляя и расширяя свой союз, имели в виду, вероятно, сделать войну еще более невозможной. Поскольку мы не собираемся нападать ни на ту, ни на другую, укрепление их оборонительных позиций будет иметь результатом лишь упрочение мира» (!!) 48.[151]

Опасность Н. К. Гире усматривал в возбуждении страстей и взаимных подозрений, что поведет «к росту недовольства масс и поощрит подрывные элементы, заинтересованные в беспорядках».

В 1884 г. удалось возобновить хилую конструкцию, известную под громким именем Союза трех императоров. Под этой вывеской в историю вошло соглашение, предусматривавшее по сути дела взаимные консультации на случай осложнения международной обстановки, в первую очередь на Балканах. Все же оно свидетельствовало, что участники его не собирались в ближайшем будущем браться за оружие. Именно так его восприняли в Петербурге, и решили, что «удалось трансформировать сближение между Германией и Австрией в тройственное оборонительное согласие дворов».

В свете этого успокоительного заключения было воспринято и присоединение Румынии к австрогерманскому союзу — с недовольством, но без излишней тревоги.

Л. П. Урусов в своей депеше от 14 (26) февраля 1884 г. предался размышлениям: «Традиционная политика румын заключалась в балансировании между Россией и Австрией. Все их расчеты основывались на соперничестве двух держав; они стремились, и почти всегда успешно, извлечь из этого выгоду». Но теперь, «зачарованные перспективой близкой войны... они пошли на решающий шаг, выступив открыто против России. Сейчас они с ужасом обнаружили, что поспешили» 49. Больше всего они всегда боялись австрорусского согласия, лишавшего их почвы для маневра. Ныне же, усилиями императоров и, что подразумевалось, заботами Н. К. Гирса оное достигнуто. И, принимая желаемое за действительность, Урусов полагал, что румынские государственные мужи пришли в расстройство.

Несомненно, и он, и начальство в Петербурге недооценивали масштабов румынских притязаний, в том числе территориальных. В Петербурге склонялись к мысли, что Румыния стремится обеспечить международное признание своего нейтралитета, что считалось за пределами достижимого: «Комбинации большой политики не по плечу малым странам. Румынам следовало бы знать, что бельгийский нейтралитет гарантирует не клочек бумаги, его обуславливающий, а капитальный интерес Англии, заключающийся в том, что порт Антверпен не должен перейти в руки какойлибо великой континентальной державы» 50. Румыния не в том положении. Находясь между Австрией и Россией, она заинтересована в том, чтобы поддерживать добрые отношения с обеими, не связывая себя бесповоротно ни с той, ни с другой, — иначе она рискует стать полем боя. Следовал исполненный великодержавия вывод: «бесполезно, однако, убедить в том маленькую страну, строящую из себя вели[152]

кую державу». Худо, конечно, что, вступив в союз, Румыния преградила русским войскам путь на Балканы. Но, утешали себя петербургские сановники, и в прежнем состоянии нельзя было рассчитывать на нее. Они выражали надежду на то, что наступившее в Европе успокоение подействует и на разгоряченные головы бухарестских политиков, и их претензии поскромнеют.

Как оказалось, иллюзиям насчет успокоения обстановки предавалась российская дипломатия. Сама концепция исконной враждебности России к Румынии толкала правящий Бухарест в объятия антирусской группировки.

В июне 1884 г. проправительственные газеты опубликовали статью без подписи; молва приписывала авторство министру иностранных дел Д. А. Стурдзе. «Россия, — утверждалось в ней, — со времени Петра Великого и до наших дней с неколебимым постоянством стремилась к объединению всех славянских народов либо под скипетром, либо под протекторатом царей, к завоеванию Босфора, «ключа от дома», как его именует дипломатия московитов... Эта политика сама по себе предполагает уничтожение Румынии как страны и как нации». Между интересами России и Румынии пролегает пропасть; этот тезис должен стать политическим кредо для всех румын. Следовательно, враждебное отношение к России возводилось в ранг политической доктрины. Ныне же, говорилось далее в статье, «существует союз Центральных держав, имеющих целью сохранение мира на континенте и на востоке его в частности, и строжайшее соблюдение условий Берлинского трактата»51. Румыния, войдя с ними «в тесные дружеские отношения» укрепила свое положение и превратилась в реальный фактор в поддержании баланса сил в Европе.

Стурдза убедил не всех.

В оппозиции прогерманскому курсу до конца жизни оставался лидер радикалов Константин Росетти. Он вполне правомерно связывал его с личностью короля, являвшегося оплотом консервативных сил в стране и тормозом на ее пути к демократии. По иным причинам на позициях нейтралитета во внешних делах стояла «боярская партия», правое крыло консервативных группировок. Для них Россия продолжала оставаться бастионом «порядка», общеевропейским гарантом от революционных потрясений и образцом, коему следовало подражать в противодействии либерально-демократическим «излишествам» в собственной стране. Оппозиция полагала, что успехами «во вне» и демонстрацией сугубой самостоятельности правительство пытается прикрыть незавидное положение «дома»: «Поскольку ничего не делается внутри страны, следует развивать[153] мысль о грандиозных деяниях за рубежом, проводя великодержавную политику»52.

Сохранились еще могикане, считавшие, что симпатии к России в крови у народа, и бессмысленно от нее отдаляться ради сомнительных соблазнов Запада. Отпрыск старого молдавского боярского рода Г. Балш опубликовал в печати письмо, утверждая в нем, что судьбы стран Востока, «обязанных в прошлом своим освобождением России», «их политическое и экономическое развитие нельзя себе представить вне тесного сотрудничества с великой православной державой». Борьба против этой тенденции, определяемой традиционными симпатиями народов, их инстинктивным сознанием своих интересов, вредна: случайный ветер с Запада принес им выходцев чуждых династий (намек на короля Карла), первый же порыв ветра с Востока их унесет. Россия добьется своего «в тот день, когда решит откровенно и открыто потребовать того исключительного преобладания, которое она считает вправе осуществлять по крайней мере в восточной части Балканского полуострова» 53.

Веса люди, подобные Г. Балшу, не имели. Впрочем, вроде бы и спорить было не о чем: «румынский МИД отрицает существование не только конвенций, но даже обмена мнениями между румынским и австро-Венгерским правительствами на случай войны»54, передавал посланник М. А. Хитрово в ноябре 1886 г.

На почве разногласий по внешнеполитическим вопросам от консервативной партии откололась группировка «младоконсерваторов», или жунимистов во главе с Т. Майореску и П. П. Карпом, представлявшая часть интеллектуальной элиты, воспитанной на германской философии, и помещиков, втягивавшихся в капиталистическое производство по юнкерскому образцу, применявших в своих хозяйствах передовую по тогдашним представлениям агротехнику и рабочие руки малоземельных, а потому привязанных к хозяйству «своего» барина крестьян. Младоконсерваторы полагали, что дружба с Германией и Австро-Венгрией благоприятно скажется и на внутренней обстановке в самой Румынии, ободряя в ней сторонников «порядка», в то время как «возмутители спокойствия» и сторонники реформ ориентировались на Францию. Впрочем, «протесты» староконсерваторов против внешнеполитического курса правительства Брэтиану носили в значительной степени показной характер, шли по линии парламентских игр; переместившись в министерские кресла, они, слово по команде, забыли свои «принципиальные установки» и исправно проводили прогерманский курс.

Между тем в королевстве крепло чувство солидарности с трансильванскими румынами, нередкими стали проявления антивенгер[154]ских настроений в прессе и на улице. Так, в мае 1884 г. толпа студентов, собравшихся перед габсбургской миссией, распевала песню «Пробудись, румын!» и скандировала лозунг «Долой Австро-Венгрию!». Власти, к которым обратился с протестом посланник, барон Мейер, попытались вывернуться, заявив, будто студенты кричали «Да здравствует Австрия! Долой Венгрию!», но тот верил собственным ушам, а не интерпретации префекта полиции 55.

По привычке румынское ведомство иностранных дел приписало все подобные проявления нервозной обстановке в связи с непрекращающимися угрозами России. Чтобы развеять инсинуации, Николай Карлович Гире выступил со специальным заявлением, заверяя что «Румыния может рассчитывать на постоянное и вековое благоволение» России и выразил надежду, что «румынские солдаты никогда не будут сражаться против Российской империи». Многозначительный намек.

В том же 1884 г. в Петербургском университете впервые начал читаться курс румынского языка. Ректор, известный славист В. И. Ламанский, извещал об этом событии посланника Н. Крецулеску в письме отнюдь не протокольного содержания: решение было принято, «имея в виду древние религиозные и исторические связи, соединяющие русский и другие славянские народы нашей церкви с румынской нацией, важную роль, уготованную ей историей в ближайшем будущем христианского Востока» 56.

В следующем, 1885 г., бухарестское правительство, раздраженное непрекращавшимися антивенгерскими проявлениями и следовавшими одно за другим протестами барона Мейера, выслало из страны 6 трансильванцев как «нежелательных иностранцев». В прессе развернулась кампания под лозунгом «Румыны из других стран — румыны и в нашей стране, а вовсе не чужестранцы». В парламенте от правительства требовали проведения «политики, свободной от какоголибо воздействия из-за рубежа» 57.

События на Балканах — восстание в Восточной Румелии, ее объединение с Болгарским княжеством и нападение на него Сербии, — отвлекли внимание румынской общественности. Брэтиану посетил Берлин и Вену, разведал намерения Петербурга и убедился, что раздувать локальный конфликт в общеевропейский никто не собирается. Во время прений в палате он заметил: «Не мы определяем ситуацию на Балканском полуострове» 58.

Румыния сохранила дружественные отношения и с Сербией, и с Болгарией. Мир между ними был подписан в Бухаресте при дружеских румынских услугах. «Сердца румын наполнились гордостью», — сообщала российская миссия59.[155]

Между союзниками разразилась таможенная война: австрийская сторона, действуя в интересах венгерских аграриев, под предлогом болезни скота запретила его ввоз из Румынии, что больно ударило по интересам экспортеров. Поднимавшееся же в Румынии промышленное сословие роптало в связи с австро-Венгерским засильем на внутреннем рынке: ее импорт на 45 % состоял из товаров австровенгерского происхождения. Находившаяся в колыбели отечественная обрабатывающая индустрия не имела ни малейших стимулов к росту, пока иностранные товары легко преодолевали невысокую таможенную стену 60.

Инициатива объявления таможенной войны принадлежала Вене и Будапешту: в 1886 г. были значительно повышены таможенные сборы на все, ввозимое из Румынии, а ввоз овощей, растений и древесины был вообще запрещен. Румыния в ответ немедленно ввела протекционистский тариф, установив низкие ставки лишь на продукцию тяжелой индустрии (сталь, чугун, паровозы и вагоны, пароходы, станки, паровые и сельскохозяйственные орудия), крайне нужные для развития внутреннего машинного производства и для обеспечения нормальной жизни общества. Логическим последствием явилось введение в следующем году закона о поощрении национальной промышленности.

В разгар таможенных распрей в Европе разразилась очередная «военная тревога» — Бисмарк до конца своей жизни не расстался с мечтой — раздавить Францию, и в очередной раз раздул очаг напряженности. Российская дипломатия, не в первый раз и столь же исправно приложила усилия, вполне успешные, чтобы его затушить. Создается впечатление, что румынские высшие сферы столь усердно твердили об угрозах, окружающих страну, что сами в то уверовали. В Вену спешно был направлен запрос о возможности закупки большой партии винтовок Манлихер, палата депутатов безропотно вотировала 80 млн лей на военные расходы; из Бельгии спешно пригласили генерала Бриамона для приведения в порядок фортов, окружавших Бухарест, — хотя со всех сторон поступали успокоительные заявления. Г. Кальноки заверял Д. А. Стурдзу, что ни малейшей угрозы войны не существует. Поверенный в делах России Вилламов публично выразил изумление — чего это ради правительство сокрушает финансы страны ради бессмысленных вооружений? б1

Во всем этом австрийская и немецкая дипломатия усматривала «руку» короля Карла, считавшего внешнюю политику своей прерогативой. Интересы Вены и Берлина в Бухаресте представляли в то время два незаурядных человека, обоим предстояло возглавить внешнеполитические ведомства своих государств: польский ари[156]стократ граф Агенор Голуховский, знаток и ценитель французской культуры, женатый на принцессе Мюрат, как нельзя более подходил для общения с офранцуженным бухарестским «светом»; Бернгард фон Бюлов, имевший супругуитальянку, соперничал с ним умом и образованием.

Обоим внушала тревогу нерешенность вопроса о престолонаследии в Румынии: единственная дочь Карла и принцессы Елизаветы Вид скончалась в детстве; ему стали намекать, что пора подумать о подыскании наследника.

Беспокоило внутреннее положение в Румынии. Правительство «старого друга», И. К. Брэтиану, явно доживало последние дни. 1884—1888 гг. известны в истории страны под именем «визирата Брэтиану»: бывший участник революции 1848 г., демократ и радикал, по своему усмотрению тасовал кабинет, назначал и смещал должностных лиц; казнокрадство и взяточничество — отнюдь не диковинка в политических нравах, — достигли своего девятого вала. Государственное имущество расхищалось причастными к его сохранению и приумножению лицами. Один скандал «в верхах» сменялся другим. По словам российского посланника князя Л. П. Урусова (1884 г.), правительство присвоило себе диктаторские права; оппозиция бессильна и ограничивается бранью в печати, обвиняя кабинет «в мошенничестве, коррупции и произволе». Правя железной рукой, Брэтиану превратился в «абсолютного арбитра» во всех делах. Король доволен тем, что в стране царит «спокойствие» и антидинастических выступлений не наблюдается: монарх «питает мало уважения к своим подданным, демонстрируя безразличие к стране» 62. Дело дошло до того, что собственный брат премьера, Думитру, выступил с призывом: «Долой режим коррупции и лжи!» 63.

Правительство, чтобы отвести обвинения, прибегло к истасканному приему, приписав недовольство подстрекательствам «изза Прута». Поверить близким к кабинету газетам — так страна кишела русскими агентами, щедро рассыпавшими золото перед оппозицией, скупавшими на корню органы печати, подстрекавшими лояльных обывателей к выступлениям против короны. Поверенный в делах России А. П. Извольский, будущий министр иностранных дел, с изумлением узнал, что он «с беззастенчивостью, недопустимой в другом месте», ведет себя так, будто аккредитован не при особе короля, а при оппозиции, и подстрекает оную к неповиновению» 64. На все жалобы министр иностранных дел Д А. Стурдза разводил руками, — пресса в Румынии свободна и никому не подконтрольна. Правда, после принятия поправок к конституции в 1884 г., несколько расширивших избирательное право, и смягчения обстановки в стране, печать, как по команде, — по крайней мере так сочли в Петербурге, — замолкла. Там узнали, что особенно едкая и громогласная «Газетт де Румани» лишилась дотаций из Министерства иностранных дел и закрылась. Проведали там и то, что германский посланник фон Саурма советовал Стурдзе прекратить кампанию в печати, вышедшую за все мыслимые рамки приличия. В том же духе подавал советы посланник в Петербурге Н. Крецулеску, — один из немногих в румынской элите, считавших необходимым поддерживать дружеские отношения с восточной соседкой 65.

Царь Александр Александрович был органически неспособен к восприятию любых проявлений демократии даже в ее ущемленном балканском варианте, а тем более ее излишеств. На полях депеш фигурируют ремарки, свидетельствующие о растущем недовольстве самодержца, переходившем в раздражение: «Это более смешно, чем грустно!», «Комедия!», «Сожалею бедного Крецулеско, который представляет собою такое жалкое и подлое правительство!». Проявления сочувствия к свергнутому болгарскому князю Баттенбергу еще больше способствовали росту монаршего раздражения (красочная помета: «Что за дрянь эти румыны!») 66.

Существовало еще одно обстоятельство, заставлявшее правящий Петербург выходить из состояния равновесия. Румыния являлась своего рода перевалочной базой российских революционеров; здесь скапливались, а иногда и приживались беглецы из России (включая таких видных впоследствии участников румынского попоранистского (народнического) и социалистического движения как Н. П. ЗубкуКодряну, Н. К. СудзиловскогоРусселя, К. Стере, 3. АрбореРалли, К. ДоброджануГеря); через Румынию проходила одна из линий связи российской эмиграции с родиной и велась пересылка «подрывной» литературы. Много архивных дел посвящено слежке охранки за «нигилистами».

Нельзя сказать, чтобы румынские власти сквозь пальцы смотрели на подозрительную деятельность пришельцев. Напротив, за ними бдительно следили. После убийства Александра II парламент принял закон о нежелательных иностранцах, и шестеро эмигрантов было выслано в Константинополь67. Но самодержавию этого было мало — «подрывное гнездо» не было выжжено и, под покровом конституции, провозгласившей свободу мысли и печати, российские революционеры продолжали, с точки зрения полиции, «плести свои козни» совсем близко от пределов империи. Особенно раздражали появлявшиеся в газ. «Телеграфул» корреспонденции из России, «несомненно, сфабрикованные в Бухаресте» 68. А редактором служил бывший русский народник Замфир АрбореРалли.

В 1888 г. И. Брэтиану вполне успешно сфальсифицировал результаты очередных выборов; однако чаша общественного терпения была переполнена. Консерваторы для борьбы с «визирем» использовали недовольство ремесленников и мелких торговцев, разоряемых крупной промышленностью, и вывели их на улицу. По Бухаресту прокатились шумные манифестации, правительство расправилось с их участниками, конные жандармы не раз открывали огонь. Король пришел к выводу, что с любимцем придется расстаться, и дал ему отставку, хотя из Берлина и Вены ему советовали «не пускаться в эксперименты с парламентскими партиями». Он заявил посланникам двух держав, что рассматривает формируемое консервативное правительство как переходное и, в случае чего (подразумевалось непослушание) «вышвырнет его за борт». В том же 1888 г. вспыхнуло восстание крестьянства, измученного малоземельем, изнуренного бедностью, приводившей в неурожайные годы к массовому голоду, задавленного тяжестью налогов и повинностей в пользу помещиков. Оно было жестоко подавлено. Большой кровью оплатило крестьянство свою попытку получить землю.

Грозные всполохи народного недовольства побудили «верхи» сплотиться вокруг трона. Да и в Вене и Берлине вежливо, но настойчиво сетовали на затянувшуюся «пассивность» Карла в вопросе о престолонаследии. Выбор семейства Гогенцоллернов пал на Фердинанда, племянника короля. В новое отечество тот не торопился, ссылаясь на необходимость завершить курс наук в Лейпцигском университете. Затем молодой принц оказался на юге Франции, в курортных Каннах, где отдыхал после трудов на поприще обучения. Оттуда он отправил письмо в Бухарест, благодаря за оказанную честь, а 1 мая 1889 г. пожаловал и сам. Незнакомому юноше были оказаны полагающиеся почести: на вокзале его встречали королевская чета, министры, депутаты и сенаторы, вдоль пути, по которому следовал кортеж, были выстроены войска, а город — празднично украшен. В миссиях Германии и Австро-Венгрии поздравили себя с окончанием затянувшихся хлопот; знали бы они, что через четверть века Фердинанда исключат из списка фамилии Гогенцоллернов за «измену», за то, что Румыния в первую мировую войну выступила на стороне Антанты и против Центральных держав!

А пока что печать всех направлений отмечала полное равнодушие в стране и сдержанность в политических кругах. Да и почему надо было радоваться появлению 25летнего немца, не знакомого с Румынией, не знавшего ни ее языка, ни обычаев?

Король Карл обладал импозантной внешностью, сильной волей и опытом в государственных делах. Фердинанд же, после перенесенного тифа, здоровьем не отличался, был невзрачен; на одном из смотров его угораздило свалиться с коня, что произвело самое дурное впечатление. Что он искренно стремился слиться с принявшей его страной и проникнуться, в своем понимании, ее интересами, ускользало от внимания общественности. А что он серьезно увлекался ботаникой, был ценителем поэзии, включая восточную, знал много языков, включая иврит, — так это оставалось тайной за семью печатями. Даже его увлечение Еленой из известной своими деяниями на поприще культуры семьи Вакареску свидетельствовало о своего рода утонченности вкуса69 (что, впрочем, не мешало Фердинанду всерьез толковать чуть ли не о каждой пуговице на мундире).

Дядя и тетка (больше даже тетка, королева Елизавета) спешили подыскать принцу невесту. Поползли слухи о возможности его брака с великой княжной Ксенией, дочерью Александра III. В Вене встревожились и поспешили отвлечь румынский королевский дом от столь «опасного» шага. Королева Елизавета отправилась в Лондон и здесь присмотрела супругу наследнику в лице красавицы Марии, внучки королевы Виктории, дочери герцога Эдинбургского. Что Мария по материнской линии приходилась внучкой Александру II, както просмотрели, а что она англичанка по культуре и симпатиям, в том числе политическим, и вовсе не заметили.

Консерваторы, оттеснившие в 1888 г. Брэтиану от власти, взяли в свои руки бразды правления на восемь лет. У короля не было ни малейших причин «вышвыривать их за борт», — во внутренней политике они избегали всяких «опасных экспериментов», чем порой грешили либералы, во внешней — приняли эстафету ориентации на Германию и Австро-Венгрию. Король ощущал себя здесь хозяином и не считал нужным разглашать секрет о наличии союза даже тем, кому по должности то ведать надлежало. Так, министр иностранных дел А. Лаховари заверял парламент (1890 год): «Румыния симпатизирует политике мира, осуществляемой Тройственным союзом, но не совершала шагов к заключению особого и формального союза с указанной конфедерацией держав» 70.

Другой случай, не то забавный, не то нелепый, произошел в 1891 г. с премьером очередного правительства, ген. Г. Ману: Г. Кальноки, заговорив с ним о желательности продления союза на очередной срок, обнаружил, что собеседник вообще не знает о существовании такового71.

Тем не менее договор перезаключался. Союз становился как бы делом короля. В условиях относительной стабилизации обстановки на Балканах (о чем свидетельствовала австрорусская договоренность 1897 г. о сохранении в регионе 81а1из яио) казус фёдерис не маячил даже на горизонте: общественность начала забывать о тесных узах, связывавших Румынию с соседом за Карпатами. В страну мощно вторгался германский капитал *, что, конечно, ощущалось и в сфере политики.

В 90е гг. в противовес блоку Центральных держав оформился франкорусский союз. Время безоговорочного преобладания австрогерманской группировки на континенте подходило к завершению. На смену опытному Бисмарку и осторожному старцу Вильгельму, воспитанному в традициях дружбы с российским двором, пришли политики иной формации, взбалмошный Вильгельм II и канцлер Л. Каприви. Этот кавалерийский генерал проделал удивительную карьеру: сперва его назначили на пост морского министра, затем, сочтя, вероятно, мастером на все руки, посадили в кресло руководителя внешнеполитического ведомства. Здесь он зарекомендовал себя, в отличие от сторонника «запутанных комбинаций» Бисмарка, поборником «ясной» и определенной политики, и вместе с начальником генштаба фельдмаршалом А. Вальдерзее стал готовиться к войне на два фронта, признанной неизбежной.

В отношениях с Румынией роли как бы переменились: теперь уже не она стучалась в берлинские двери, а посланники держав Центра хлопотали о продлении союза, — румынские войска должны были прикрывать южный фланг их Восточного фронта. В Румынии же все чаще раздавались голоса (в том числе и в парламенте) против односторонней внешней ориентации. Ощущение обиды на Россию, столь острое в 1878 и последующие годы, если не забылось, то притупилось. Реваншистские замыслы относительно Бессарабии обернулись мифом. И, главное, румынская буржуазия привыкла делать ставку на сильного и действовать наверняка. Мрачной тучей над отношениями с Австро-Венгрией нависала проблема трансильванских румын. Венгерское правительство последовательно проводило политику мадьяризации. По закону 1883 г. во всех румынских (как и других национальных) школах в качестве обязательных предметов вводились венгерский язык и литература, которыми обязаны были владеть учителя. Эта мера подлила масла в огонь недовольства, вызванного оттеснением румын на задворки политической жизни, неравным представительством в законодательном собрании, затруднениями с допуском к административным должностям. Во главе движения протеста встала Национальная партия, а его рупором стала газета «Трибуна». В Бухаресте студенты, выходцы из Трансильвании, основали «Лигу культурного единства всех румын», дея

* Об этом см. в соответствующих разделах книги.

тельность которой воспринималась в Будапеште как вмешательство во внутривенгерские дела.

В 1892 г. был подготовлен «Меморандум» трансильванских румын с подробным перечислением переживаемых ими обид и притеснений, разоблачением неправедного характера избирательного закона, многочисленных злоупотреблений при выборах и требованием полного национального равноправия для румын. Представительная, в 300 человек, делегация отправилась в Вену на прием к императору. Беседовать с ними ФранцИосиф отказался. В нашумевшем «меморандум процессе» венгерский суд приговорил 13 делегатов к тюремному заключению. Вопиющая несправедливость и суда, и приговора вызвала критические отзывы во многих странах. Румынская общественность клокотала — бурные уличные демонстрации, выступления в прессе и парламенте сменяли друг друга. Король не дрогнул и даже заслужил комплимент со стороны Кальноки за то, что его правительство отказалось от вмешательства в трансильванские дела.

Несколько смягчило обстановку окончание «таможенной войны» и переход Румынии и Австро-Венгрии к нормальным коммерческим отношениям после подписания в 1893 г. торгового соглашения. Сотрудничество по линии военнополитической продолжалось, хотя было ясно, что противоречия внутри союза обострились до степени, делавшей его непродуктивным. Тем не менее было приступлено к сооружению системы укреплений по линии Фокшаны—Намалоаса, обращенной лицом к России, хотя объединительные устремления румын были направлены в сторону Трансильвании и Баната. Но, очевидно, внешняя политика имеет свои инерционные законы. До сотрудничества с Россией, падающего на время Первой мировой войны, было еще бесконечно далеко.

Часть I Примечания