Венгрия между двумя войнами. 1919-1944
 
Миклош Хорти.Статьи  
В.Анисимов:"Миклош Хорти - Контр-адмирал венгерской истории"  
М.Хорти: "Мои воспоминания" Окончание

Миклош Хорти: адмирал в своем лабиринте

© Н.А. Асташин. До и после Версаля.
Политические лидеры и идея национального государства в Центральной и Юго-Восточной Европе

Исследователями подмечено, что, несмотря на все происходившие в истории Венгрии политические потрясения, и в частности, — смены режимов, основными чертами венгерской государственности были градуализм в экономике [1] и лавирование между центрами силы — во внешней политике.

Градуализм (экономическая стратегия, отдающая предпочтение поступательному развитию, а не резким и масштабным преобразованиям), по всей видимости, явился реакцией на трагические события в истории страны. Ведь долгожданные реформы в Венгрии (и в первую очередь, земельная — особенно важная для традиционно аграрного общества) осуществлялись в результате революций 1848—1849 и 1918-1919 гг. Однако своим радикализмом обе эти революции подписали себе приговор в борьбе с противниками, не желавшими мириться с таким реформаторским размахом. Они потерпели в конечном счете поражение, лишив граждан Венгрии недавних революционных завоеваний. Вследствие подобного опыта именно постепенное экономическое развитие, сочетаемое с конформизмом и стремлением к политической стабильности, воспринималось как единственный способ получить в итоге желаемое.

Вторая черта обусловлена геополитическими факторами. Срединное положение страны на стыке славянской и германской цивилизаций (а также Запада и Востока в целом) вынуждало венгерские элиты в целях самосохранения то играть на противоречиях между этими цивилизациями, то уступать требованиям и той, и другой, что вызвало к жизни концепции «государства-буфера», «государства-моста», «государства-парома» и «государства-острова» [2].

Для понимания этих специфических особенностей развития Венгрии важно правление Миклоша Хорти, во многом явившееся их квинтэссенцией.

Поскольку авторитарные режимы, к каковым может быть отнесен и режим Хорти, всегда довольно персонифицированы, начать рассмотрение следует именно с личности правителя.

ВЛИЯНИЕ СОЦИАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИХ СВОЙСТВ ЛИЧНОСТИ ХОРТИ НА ХАРАКТЕР РЕЖИМА

На основании анализа первых глав мемуаров самого Хорти можно получить определенные представления о его психологическом портрете.

Адмирал был весьма гармоничной личностью, имел здоровые жизненные интересы (спорт, охота, путешествия), любил рисовать и освоил целый ряд иностранных языков. У человека подобного склада, выросшего в полноценной семье, получившего высококлассное военное образование и длительное время (фактически до начала Первой мировой войны) не сталкивавшегося со сколько-нибудь значительными жизненными трудностями и тем более страданиями, складывается традиционное и адекватное представление о гармонии и стабильности, не предполагающее склонности к опасным экспериментам. В этом можно разглядеть первый источник патерналистского консерватизма Хорти, в дальнейшем на протяжении долгих лет сильно влиявшего на всю политическую обстановку в Венгрии.

Человек, видящий счастье в семье, успешной карьере и т.д., достигнув политических высот, будет стремиться создать условия, в которых он сам сможет почувствовать себя уверенным и довольным, и это в разной степени отразится на гражданах страны, управление которыми ему было доверено.

Николас Рузвельт в предисловии к первому изданию мемуаров Хорти отмечал, что официальная жизнь адмирала сводилась к бесконечным формальностям, от которых он время от времени спасался на охоте. Он отличался добротой (будучи строгим при необходимости), простотой вкусов, обходительностью, при этом не выказывая ни малейшего тщеславия или эгоизма. Это показывает, что Хорти воспринимал себя именно как обычного человека на самом высоком посту в государстве, пусть и выполняющего важную историческую функцию возрождения родины и в дальнейшем — стабилизации положения дел, однако именно человека живого, а не живой памятник самому себе с задачами вселенского масштаба, как это проявлялось в поведении Адольфа Гитлера или Бенито Муссолини.

Что характерно, в несоциалистической, особенно консервативной, историографии и мемуаристике преобладают именно пассажи, характеризующие Хорти как человека очень благородного и отважного, с высокоразвитым чувством долга. Ярким примером здесь могут выступить слова Вильфрида Штрик-Штрикфельдта, в годы Второй мировой войны являвшегося переводчиком и куратором при генерале Андрее Власове.

Штрик-Штрикфельдт пересекся с Хорти в расположении американских войск и отметил следующее: «Тот стоял с достоинством и говорил американцам категорическим тоном, что не будет отвечать на поставленный ему вопрос и что они должны запомнить это раз и навсегда. Американцы орали и угрожали. Но старик сохранял спокойствие барина» [4].

Бесспорно, военное образование и служба в австро-венгерских вооруженных силах также сыграли значительную роль в формировании взглядов адмирала, впоследствии спроецированных им на политическую систему всей Венгрии. Именно в стенах военных учебных заведений он сформировался как офицер (имеется в виду именно носитель психотипа офицера, а не просто представитель профессии), патриот и лоялист. Сам Хорти признавал, что в течение всей жизни он помнил слова, увиденные им на мраморной доске в училище: «Долг стоит превыше жизни» [5]. Кроме того, с юности он воспринимал императора как «существо более высокого порядка» и, став флигель-адъютантом Франца Иосифа I, окончательно остановился на этой позиции: «...я был в состоянии экстаза. Я был готов служить моему королю и императору верой и правдой и, если потребуется, с радостью отдать за него жизнь» [6].

Он пронес верность не только Францу Иосифу, но и всему дому Габсбургов через всю жизнь, хотя из-за сложившейся в стране и вокруг нее обстановки должен был пресечь попытки императорской семьи вернуть трон. Из монархизма Хорти также проистекали его консерватизм, стремление сохранить устоявшиеся структуры и обычаи, а также осознание себя именно в качестве местоблюстителя престола, пусть и вынужденного оставаться в этой роли бесконечно долго, что опять же предопределяло его рабочее отношение к обязанностям, не отягощенное мессианскими идеями. Н.Рузвельт писал: «.адмирал, уже будучи регентом Венгрии, при возникновении смертельной опасности для государства всегда спрашивал себя, а как бы император поступил в подобных обстоятельствах» [7].

Отдельные фрагменты мемуаров Хорти наталкивают и на более глубокие выводы. Передав флот Австро-Венгрии Королевству сербов, хорватов и словенцев, адмирал отошел от какой бы то ни было военно-политической деятельности и вполне мог к ней не вернуться. Вместе с тем, он с огромной радостью приветствовал эмиссаров Дюлы Каройи и Иштвана Бетлена, направленных к нему с предложением сформировать национальные вооруженные силы [8].

Складывается впечатление, что даже проявляя инициативу, Хорти раскрывался как политик, действуя исключительно в установленных кем-то свыше рамках. Он был подобен некоему боевому механизму, функционирующему с высокой степенью отдачи, однако не обладающему способностью включаться и выключаться самостоятельно. Хорти был достойным исполнителем, что показывает вся его деятельность во время Первой мировой войны, где он зарекомендовал себя в качестве блестящего командира, однако ему всегда требовался первоначальный толчок извне — неважно, в форме ли приказа верховного главнокомандующего или предложения консерваторов во время борьбы за власть.

Создавалось впечатление, будто и вся система, созданная Хорти регентом, функционировала именно вследствие некоего первоначального импульса, полученного еще во время гражданской войны, поскольку сам правитель едва ли был способен на особенно решительные инициативы. Если таковые и проявлялись, то их генерировали другие люди — Бетлен, Гёмбёш и прочие. Вместе с тем, подобный склад ума позволял Хорти быть идеальным медиатором и, более того, символом единства нации.

Своеобразную «временность» режима Хорти (причем фактическую, а не просто задекларированную) почувствовали и его противники. Так, по мнению Белы Куна, «...бюрократия, полиция, жандармерия и офицерский корпус... не имели политического прошлого и представитель Габсбургского дома нужен был им только для восполнения этого пробела. У них нет особых классовых интересов, они лишь искали опору в классе, интересы которого лучше всего обеспечиваются монархией» [9].

Необходимо вкратце остановиться и на придворной карьере будущего регента. Хотя сам Хорти в мемуарах и не уделяет внимания сложным отношениям состоявших при императорском дворе лиц, очевидно, что двор Франца Иосифа, как и всякого иного монарха, не мог избежать интриг и латентных конфликтов, требовавших от вовлеченных в них людей, с одной стороны, особого чутья и стратегической сноровки, а, с другой — чувства такта, умения балансировать между различными силами. Это также предопределило образ мышления будущего адмирала, вызвав к жизни способность лавировать между различными внутриполитическими силами, как и стремление придерживаться принципа «качелей» во внешней политике.

РЕЛИГИОЗНЫЙ АСПЕКТ ФОРМИРОВАНИЯ ВЗГЛЯДОВ ХОРТИ

Важно отметить еще один фактор влияния в случае с Хорти. Хотя из мемуаров адмирала следует, что он в любом случае не стал бы претендовать на трон (это было обусловлено его монархическими взглядами и офицерской преданностью императору), вероисповедание стало не менее важной причиной того, что для институционализации правления Хорти была избрана именно форма регентства. Его принадлежность к реформатам почти заведомо предполагала широкий общественный протест в случае, если бы он попытался провозгласить себя монархом по преимуществу католической страны и это, соответственно, во многом предопределило характер хортистского режима. Вместе с тем, влияние религии не следует сводить только к этому. Известно, что конфессиональные принципы, закладывавшиеся в людей той эпохи с детства, оказывали воздействие на формирование их взглядов в самых разных сферах жизни, в том числе и политической, становясь неотъемлемым компонентом их внутренней культуры.

Если проанализировать постулаты реформатов Венгрии, изложенные в их символе веры [10], можно сделать несколько важных выводов. Специфический антисемитизм Хорти, характеристика которому будет дана ниже, вполне мог быть вызван, помимо прочего, и религиозными соображениями, поскольку символ веры осуждает иудеев и мусульман за отрицание святой Троицы.

Немаловажное значение имели и постулаты о том, что все на Земле случается с ведома и по воле Бога, а несчастья, происходящие с человеком, допускаются только для того, чтобы после перенесенных испытаний верующий достиг еще большего благополучия или страданием был отвращен от греха. Вместе с тем, человек, в понимании реформатов, обладает свободой воли. Подобные религиозные сентенции исторически способствовали формированию у протестантов таких качеств, как стойкость в самых тяжелых обстоятельствах и устремленность к некоей высшей цели в будущем, подспудно культивируя исполнительность и трудолюбие, которые оправдывались ожидавшимся благодеянием Бога.

В случае с Хорти данные качества особенно хорошо заметны на ранних этапах его карьеры, где он проявил себя как добросовестный офицер, не захваченный стремлением как можно скорее достичь высоких постов, но занятый исполнением обязанностей, возложенных на него в текущий момент времени. Вполне обычные для большинства офицеров темпы карьерного роста Хорти (в 41 год он стал только капитаном третьего ранга) показывают, что он воспринимал ситуацию с продвижением по службе как должную и не стремился настойчиво что-либо менять или хотя бы роптать на судьбу.

С точки зрения протестанта (хотя сам Хорти об этом ни разу не упоминает), резкий карьерный скачок, начавшийся с назначения на должность флигель-адъютанта императора в 1909 г. и завершившийся регентством, мог восприниматься исключительно как знак особого расположения Бога, даровавшего подобный успех после многочисленных испытаний, главным из которых явилась война — как с внешними врагами страны, так и с атеистическим революционным движением.

Политическая концепция протестантизма повлияла и на специфику установленного Хорти режима. Во-первых, Хорти и его сторонники (например, премьер-министр Иштван Бетлен, также принадлежавший к реформатской конфессии) не опасались в случае необходимости применять силу против любой угрозы своему правлению, поскольку еще в детстве привыкли к постулату о том, что Бог прощает все грехи, кроме грехов, совершенных против Святого Духа. В дальнейшем на основе этого положения сформировались вполне определенные поведенческие стереотипы (отсутствие скованности мышления опасением совершить очередной грех в отношении людей), бессознательно распространенные и на сферу политики. Аналогичное влияние имело и представление о том, что прегрешения человека могут быть оправданы только самой его верой, но никак не поступками и не внешними законами.

Во-вторых, правление Хорти во многом соответствует положению о магистратах, содержащемуся в символе веры. Там, в частности, указывается, что ключевой обязанностью магистратов является поддержание мира и общественного спокойствия. (Консервативное правление Хорти, как известно, было, в первую очередь, сориентировано именно на достижение этих целей). Символ веры предоставляет магистрату право применять силу в отношении преступников, которых Бог повелел покарать или казнить. Говоря об обязанностях простых граждан, авторы символа веры дали еще более красноречивую формулировку: «Пусть чтят магистрат, как чтят посланца Божия; да возлюбят его и молятся за него, как за отца своего; и да подчинятся справедливым приказаниям его... И если безопасность страны и дело справедливости потребуют того, и магистрат вынужден вести войну, то да отдадут и самую жизнь свою и прольют кровь свою во имя безопасности общества и магистрата» [11]. В этих словах фактически изложена сущность всякого патерналистского правления. К числу таких политических систем относилось и правление Хорти.

Особо сказано о войне: «И если необходимо обеспечить безопасность народа посредством войны, да ведет войну во имя Господа; только если всеми средствами он стремился к миру и не может спасти народ свой иначе,чем посредством войны» [12].

Последнее отчасти может быть применено для объяснения отношений Венгрии с гитлеровским режимом, поскольку сам Хорти говорил о них следующее: «У нас не было опоры для того, чтобы проводить политику, отличную от политики чистого реализма» [13], — словно апеллируя к упомянутой в символе веры невозможности с определенного момента действовать иначе, кроме как военными методами.

ПОЛИТИЧЕСКИЕ И ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ РЕЖИМА ХОРТИ

Согласно закону 1920 г., регент являлся главой государства и верховным главнокомандующим вооруженными силами страны, однако при объявлении войны и заключении мира нуждался в согласии парламента. Он имел право распустить парламент, однако не был наделен полноценным правом вето и до 1937 г. формально мог быть привлечен к ответственности за нарушение конституции. Регент также не имел права производить в дворянское звание, что подчеркивало его некоролевскую правовую природу.

В правление Хорти особая роль в политике принадлежала неформальным институтам. Уже в 1920 г. был создан так называемый «орден рыцарей», предводительствуемый самим регентом и насчитывавший к началу 1940-х гг. не менее 20 тыс. членов, получивших в пользование крупные земельные владения [14]. Он являлся одной из неофициальных опор режима. Существовали и другие тайные организации, такие как «Союз Этелкёз», также находившийся под контролем Хорти и объединявший представителей разных кругов элиты, в том числе и военной. Наличие подобных структур говорит о стремлении на практике подменить существующие партии более надежными силами.

Важно отметить, что Хорти не собирался основывать собственную династию, а создание в 1942 г. института заместителя регента, назначаемого с согласия парламента, было обусловлено военным временем, старостью самого правителя и осознанием связанных с этим потенциальных опасностей. Избрание адмиралом одного из своих сыновей в качестве кандидата в заместители регента им самим объясняется именно высокой компетентностью и надежностью Иштвана Хорти, а не стремлением постепенно передать ему власть. Это подтверждается и тем обстоятельством, что после гибели сына регент так и не нашел ему альтернативы на посту заместителя [15].

Квинтэссенцией идеи национальной консолидации стала Верхняя палата венгерского парламента, восстановленная в 1926 г. Она включала дворян (в том числе из дома Габсбургов), представителей различных конфессий (среди прочих в заседаниях принимал участие верховный раввин), городских и сельских советов самоуправления, учебных заведений, всех отраслей экономики, а также 44 члена, назначаемых самим регентом.

С точки зрения партийной системы, до 1930 г. Хорти и его сторонники придерживались четкого курса на поддержание в стране политического равновесия под контролем исполнительной власти, чему способствовали пакт Бетлена-Пейера (предполагавший отказ социал-демократов от политических забастовок и пропаганды республиканского строя) и наличие мощной правящей партии (Партии единства), господствующее положение которой в парламенте не позволяло оппозиции оказывать сколь бы то ни было заметное влияние на законотворческий процесс.

Всемирный экономический кризис, серьезно подорвавший потенциал Венгрии, привел к усилению в стране крайне правых сил, взгляды которых приходилось принимать во внимание с учетом трудностей стабилизации традиционными методами и угрозы падения авторитета консерваторов, на которых опирался режим Хорти.

Назначение Дюлы Гёмбёша — одного из ведущих правых политиков — на пост премьер-министра в 1932 г. вскоре привело к возникновению угрозы сложившейся стабильности, поскольку Гёмбёш попытался имплантировать на венгерскую почву итальянский опыт, начав работу по созданию массовой партии тоталитарного образца, предполагавшую сращивание партийного и государственного аппарата и стремившейся к идеологической мобилизации населения. Внешнеэкономические причины поставили Венгрию на порог превращения в настоящее тоталитарное государство, однако деятельность Гёмбёша в этом направлении была вовремя пресечена. Однако это стало только первым этапом в борьбе консервативного и тоталитарного начал, которую консерваторам суждено было проиграть, причем вновь из-за воздействия внешней среды.

Преследуя венгерских ультраправых сил в лице Ференца Салаши и его сторонников, новый премьер Калман Дарани вместе с тем позволил им легализоваться и начинал постепенно брать на вооружение некоторые их взгляды (в том числе по еврейскому вопросу). По мере развития отношений с нацистской Германией влияние правых сил, симпатизировавших делу нацизма и выступавших за силовой пересмотр положений Трианонского договора в союзе с Германией — главным противником Версальской системы — нарастало. Премьер-министр Бела Имреди продолжил проведение антисемитских мероприятий и придал в Венгрии официальный статус нацистскому фольксбунду. Непосредственно во время Второй мировой войны и в особенности в период немецкой оккупации, начавшейся в марте 1944 г., многие аспекты деятельности глав венгерского правительства в большей степени начинали зависеть уже не от воли правящей элиты, а от стратегических установок руководства союзной Германии. Несмотря на то, что Хорти отправлял в отставку премьер-министров, которые начинали проводить откровенно несамостоятельный и пронацистский курс (как было с Имреди, Ласло Бардошши и Деже Стояи), в борьбе с правыми организациями не наблюдалось должной последовательности, а полноценное противостояние давлению Гитлера с каждым днем становилось все более трудным, и было очевидно, что влияние регента и его сторонников начинало снижаться.

Господство неформальных институтов можно было наблюдать не только в политике, но и в экономике. Так, у Д. Травина и О. Маргании можно найти описание того, как консервативно настроенные аристократы, составлявшие правящую элиту, заключили «теснейшую личную унию» с «банкирами, контролирующими промышленность». Исследователи заключают: «Фактически вся экономика страны через механизм банковского господства была поставлена под контроль регента и близких к нему лиц» [16]. С другой стороны, по воспоминаниям невестки Хорти Илоны Боуден, регент никогда не стремился к личному обогащению и за время правления ни разу не повысил себе оклад и не увеличил площадь земли в своем владении [17].

Травин и Маргания выделяют и положительные, по их мнению, стороны хортизма в экономике, проявившиеся в том, что бескомпромиссное противостояние рабочему движению позволило сохранить оплату труда в стране на низком уровне и сделало хозяйственный механизм Венгрии более конкурентоспособным по сравнению с экономиками соседей, особенно в годы всемирного кризиса.

Это было достигнуто дорогой ценой: в 1930—1932 гг. число безработных в промышленности и аграрном секторе составляло 750—850 тыс. человек, которым государство не выделяло никаких пособий. С учетом семей, в бедственном положении оказывалось до 2,5 млн. человек [18].

В данной ситуации отчетливо проявилось невнимание хортистского режима к социальной сфере, поскольку для данной политической культуры сохранность целого была всегда важнее благополучия составляющих его элементов. Единство нации действительно можно было удерживать, идя на уступки протестующим, однако никто не мог гарантировать Хорти и другим руководителям Венгрии, что за удовлетворенными требованиями не последуют новые, почти неизбежно ведущие к подрыву баланса в обществе в пользу низов и угрожающие социалистическим реваншем.

Исходя из этого и принимая во внимание приоритет, который отдавался консерватором Хорти именно стабильности, представляется вполне логичным, что он избрал более простой и эффективный способ — опору на силовые структуры, способные устранить дисфункции в рамках сложившейся системы. Вот почему в 1932 г. в Венгрии расходы на содержание сил охраны правопорядка превзошли расходы на здравоохранение почти в 40 раз [19].

С другой стороны, режим никогда не доходил до крайнего упорства, поскольку, к примеру, годом раньше премьер-министр Бетлен не стал держаться за власть любой ценой и, видя непопулярность своего курса, ушел в отставку.

В правление Хорти в Венгрии не существовало идеологии, сравнимой по своей стройности и детализации с идеологиями нацистской Германии и фашистской Италии. Венгерский субститут подобных концепций складывался из нескольких компонентов и носил не экспансионистский, а консолидирующий характер, то есть был призван не столько подавлять все прочие подходы (за исключением коммунистического, как представлявшего бесспорную, по мнению руководителей Венгрии, угрозу стабильности) во имя решения некоей сверхзадачи, сколько удерживать массы в определенных рамках, защищающих социальный каркас от распада и хаоса. С одной стороны, этому должна была способствовать патриотическая индоктринация, осуществлявшаяся в рамках системы образования и других институтов. Она предполагала прославление венгерского духа (исторические труды Балинта Хомана и Дюлы Секфю), сплачивающего жителей страны независимо от их классового положения, что позволяло снижать значение социального и экономического развития (которое сталкивалось с заметными трудностями, ставившими национальный консенсус под угрозу) ради благополучия и безопасности государства. Кроме того, пропагандировалось стремление к воссоединению всех носителей этого духа в общих границах (ирредентизм).

Л. Контлер указывает, что изложенная выше концепция позволяла Хорти и его соратникам отводить от себя многие опасные обвинения: «Необходимость пересмотра порочного мирного договора, на который удобно было списывать все собственные недостатки и недоработки, стала альфой и омегой венгерской политики на протяжении 25 межвоенных лет» [20].

Далее Контлер пишет о том, что менее активное преследование властями крайне правых сил по сравнению с коммунистами допускало их сближение именно с правыми на почве национализма, хотя, в отличие от классического фашизма, хортизм не практиковал мобилизацию населения на преодоление пережитков консервативного прошлого, не осуществлял тотального идеологического контроля и не стремился к достижению искренней идеологической лояльности у всех подданных [21].

С другой стороны, возросла роль религии и идеалистической философии (христианский платонизм Акоша Паулера и эклектическая концепция Дюлы Корниша, многое позаимствовавшая у неокантианства), выступавших за примат умозрительного и также способствовавших отвлечению граждан от проблем более насущного характера.

Здесь отчасти может быть проведена параллель с ситуацией в послевоенной Германии и Австрии, где тяжелое поражение в недалеком прошлом и кризисные явления в настоящем способствовали развитию стремления сбежать от текущих трудностей в мир романтического патриотизма или оккультизма, с той разницей, что в Венгрии данные тенденции не привели к заметному давлению мистицизма на реальную политику, как это имело место в случае с Германией [22].

М.Хорти: "Мои воспоминания" Окончание